— Куда ты?  — тре­вож­но спро­си­ла Ели­за­ве­та Ива­нов­на.

Мер­ца­лов, взяв­ший­ся уже за ручку двери, обер­нул­ся.

— Всё равно, си­де­ни­ем ни­че­го не по­мо­жешь,  — хрип­ло от­ве­тил он.  — Пойду ещё... Хоть ми­ло­сты­ню по­про­бую про­сить.

Выйдя на улицу, он пошёл бес­цель­но вперёд. Он ни­че­го не искал, ни на что не на­де­ял­ся. Он давно уже пе­ре­жил то жгу­чее время бед­но­сти, когда меч­та­ешь найти на улице бу­маж­ник с день­га­ми или по­лу­чить вне­зап­но на­след­ство от не­из­вест­но­го тро­ю­род­но­го дя­дюш­ки. Те­перь им овла­де­ло не­удер­жи­мое же­ла­ние бе­жать куда по­па­ло, бе­жать без огляд­ки, чтобы толь­ко не ви­деть мол­ча­ли­во­го от­ча­я­ния го­лод­ной семьи.

Про­сить ми­ло­сты­ни? Он уже по­про­бо­вал это сред­ство се­год­ня два раза. Но в пер­вый раз какой-то гос­по­дин в ено­то­вой шубе прочёл ему на­став­ле­ние, что надо ра­бо­тать, а не клян­чить, а во вто­рой  — его обе­ща­ли от­пра­вить в по­ли­цию.

Не­за­мет­но для себя Мер­ца­лов очу­тил­ся в цен­тре го­ро­да, у огра­ды гу­сто­го об­ще­ствен­но­го сада. Так как ему при­ш­лось всё время идти в гору, то он за­пы­хал­ся и по­чув­ство­вал уста­лость. Ма­ши­наль­но он свер­нул в ка­лит­ку и, прой­дя длин­ную аллею лип, занесённых сне­гом, спу­стил­ся на низ­кую са­до­вую ска­мей­ку.

Тут было тихо и тор­же­ствен­но. Де­ре­вья, оку­тан­ные в свои белые ризы, дре­ма­ли в не­по­движ­ном ве­ли­чии. Ино­гда с верх­ней ветки сры­вал­ся ку­со­чек снега, и слыш­но было, как он шур­шал, падая и цеп­ля­ясь за дру­гие ветви. Глу­бо­кая ти­ши­на и ве­ли­кое спо­кой­ствие, сто­ро­жив­шие сад, вдруг про­бу­ди­ли в ис­тер­зан­ной душе Мер­ца­ло­ва не­стер­пи­мую жажду та­ко­го же спо­кой­ствия, такой же ти­ши­ны.

(А. И. Куп­рин. «Чу­дес­ный док­тор» )

Я ошиб­ся, при­няв людей, си­дев­ших во­круг тех огней, за гур­тов­щи­ков. Это про­сто были кре­стьян­ские ре­бя­тиш­ки из со­сед­них де­ре­вень, ко­то­рые сте­рег­ли табун. В жар­кую лет­нюю пору ло­ша­дей вы­го­ня­ют у нас на ночь кор­мить­ся в поле: днём мухи и оводы не дали бы им покоя. Вы­го­нять перед ве­че­ром и при­го­нять на утрен­ней заре табун  — боль­шой празд­ник для кре­стьян­ских маль­чи­ков. Сидя без шапок и в ста­рых по­лу­шуб­ках на самых бой­ких кля­чон­ках, мчат­ся они с весёлым ги­ка­ньем и кри­ком, бол­тая ру­ка­ми и но­га­ми, вы­со­ко под­пры­ги­ва­ют, звон­ко хо­хо­чут. Лёгкая пыль жёлтым стол­бом под­ни­ма­ет­ся и несётся по до­ро­ге; да­ле­ко раз­но­сит­ся друж­ный топот, ло­ша­ди бегут, на­вост­рив уши; впе­ре­ди всех, за­драв­ши хвост и бес­пре­стан­но меняя ногу, ска­чет какой-ни­будь рыжий кос­мач, с ре­пей­ни­ком в спу­тан­ной гриве.

Я ска­зал маль­чи­кам, что за­блу­дил­ся, и под­сел к ним. Они спро­си­ли меня, от­ку­да я, по­мол­ча­ли, по­сто­ро­ни­лись. Мы не­мно­го по­го­во­ри­ли. Я прилёг под об­гло­дан­ный ку­стик и стал гля­деть кру­гом. Кар­ти­на была чу­дес­ная: около огней дро­жа­ло и как будто за­ми­ра­ло, упи­ра­ясь в тем­но­ту, круг­лое крас­но­ва­тое от­ра­же­ние; пламя, вспы­хи­вая, из­ред­ка за­бра­сы­ва­ло за черту того круга быст­рые от­блес­ки; тон­кий язык света лиз­нет голые сучья лоз­ни­ка и разом ис­чез­нет; ост­рые, длин­ные тени, вры­ва­ясь на мгно­ве­нье, в свою оче­редь, до­бе­га­ли до самых огонь­ков: мрак бо­рол­ся со све­том. Из освещённого места труд­но раз­гля­деть, что де­ла­ет­ся в потёмках, и по­то­му вб­ли­зи всё ка­за­лось задёрну­тым почти чёрной за­ве­сой; но далее к не­бо­скло­ну длин­ны­ми пят­на­ми смут­но вид­не­лись холмы и леса.

(И. С. Тур­ге­нев «Бежин луг»)

— Ну, как жи­вешь, друг?  — спро­сил тол­стый, вос­тор­жен­но глядя на друга.  — Слу­жишь где? До­слу­жил­ся?

— Служу, милый мой! Кол­леж­ским асес­со­ром уже вто­рой год и Ста­ни­сла­ва имею. Жа­ло­ва­нье пло­хое... ну, да бог с ним! Жена уроки му­зы­ки дает, я порт­си­га­ры при­ват­но из де­ре­ва делаю. От­лич­ные порт­си­га­ры! По рублю за штуку про­даю. Если кто берет де­сять штук и более, тому, по­ни­ма­ешь, уступ­ка. Про­бав­ля­ем­ся кое-как. Слу­жил, зна­ешь, в де­пар­та­мен­те, а те­перь сюда пе­ре­ве­ден сто­ло­на­чаль­ни­ком по тому же ве­дом­ству... Здесь буду слу­жить. Ну, а ты как? Не­бось, уже стат­ский? А?

— Нет, милый мой, под­ни­май по­вы­ше,  — ска­зал тол­стый,  — Я уже до тай­но­го до­слу­жил­ся... Две звез­ды имею.

Тон­кий вдруг по­блед­нел, ока­ме­нел, но скоро лицо его ис­кри­ви­лось во все сто­ро­ны ши­ро­чай­шей улыб­кой; ка­за­лось, что от лица и глаз его по­сы­па­лись искры. Сам он съе­жил­ся, сгор­бил­ся, сузил­ся... Его че­мо­да­ны, узлы и кар­тон­ки съе­жи­лись, по­мор­щи­лись... Длин­ный под­бо­ро­док жены стал еще длин­нее; На­фа­наил вы­тя­нул­ся во фрунт и за­стег­нул все пу­гов­ки сво­е­го мун­ди­ра...

— Я, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство... Очень при­ят­но-с! Друг, можно ска­зать, дет­ства и вдруг вышли в такие вель­мо­жи-с! Хи-хи-с.

— Ну, полно!  — по­мор­щил­ся тол­стый,  — Для чего этот тон? Мы с тобой дру­зья дет­ства  — и к чему тут это чи­но­по­чи­та­ние!

— По­ми­луй­те... Что вы-с...  — за­хи­хи­кал тон­кий, еще более съе­жи­ва­ясь.  — Ми­ло­сти­вое вни­ма­ние ва­ше­го пре­вос­хо­ди­тель­ства... вроде как бы жи­ви­тель­ной влаги... Это вот, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство, сын мой На­фа­наил... жена Луиза, лю­те­ран­ка, не­ко­то­рым об­ра­зом...

Тол­стый хотел было воз­ра­зить что-то, но на лице у тон­ко­го было на­пи­са­но столь­ко бла­го­го­ве­ния, сла­до­сти и по­чти­тель­ной кис­ло­ты, что тай­но­го со­вет­ни­ка стош­ни­ло. Он от­вер­нул­ся от тон­ко­го и подал ему на про­ща­нье руку. Тон­кий пожал три паль­ца, по­кло­нил­ся всем ту­ло­ви­щем и за­хи­хи­кал, как ки­та­ец: «хи-хи-хи». Жена улыб­ну­лась. На­фа­наил шарк­нул ногой и уро­нил фу­раж­ку. Все трое были при­ят­но оше­лом­ле­ны.

(А. П. Чехов «Тол­стый и тон­кий»)

Через ба­зар­ную пло­щадь идет по­ли­цей­ский над­зи­ра­тель Очу­ме­лов в новой ши­не­ли и с узел­ком в руке. За ним ша­га­ет рыжий го­ро­до­вой с ре­ше­том, до­вер­ху на­пол­нен­ным кон­фис­ко­ван­ным кры­жов­ни­ком. Кру­гом ти­ши­на... На пло­ща­ди ни души... От­кры­тые двери лавок и ка­ба­ков гля­дят на свет божий уныло, как го­лод­ные пасти; около них нет даже нищих.

— Так ты ку­сать­ся, ока­ян­ная?  — слы­шит вдруг Очу­ме­лов,  — Ре­бя­та, не пущай ее! Нынче не ве­ле­но ку­сать­ся! Держи! А... а!

Слы­шен со­ба­чий визг. Очу­ме­лов гля­дит в сто­ро­ну и видит: из дро­вя­но­го скла­да купца Пи­чу­ги­на, пры­гая на трех ногах и огля­ды­ва­ясь, бежит со­ба­ка. За ней го­нит­ся че­ло­век в сит­це­вой крах­маль­ной ру­ба­хе и рас­стег­ну­той жи-летке». Он бежит за ней и, по­дав­шись ту­ло­ви­щем впе­ред, па­да­ет на землю и хва­та­ет со­ба­ку за зад­ние лапы. Слы­шен вто­рич­но со­ба­чий визг и крик: «Не пущай!» Из лавок вы­со­вы­ва­ют­ся сон­ные фи­зио­но­мии, и скоро около дро­вя­но­го скла­да, слов­но из земли вы­рос­ши, со­би­ра­ет­ся толпа.

— Никак бес­по­ря­док, ваше бла­го­ро­дие!..  — го­во­рит го­ро­до­вой.

Очу­ме­лов де­ла­ет по­лу­обо­рот на­ле­во и ша­га­ет к сбо­ри­щу. Около самых ворот скла­да, видит он, стоит вы­ше­пи­сан­ный че­ло­век в рас­стег­ну­той жи­лет­ке и, под­няв вверх пра­вую руку, по­ка­зы­ва­ет толпе окро­вав­лен­ный палец. На по­лу­пья­ном лице его как бы на­пи­са­но: «Ужо я сорву с тебя, шель­ма!» да и самый палец имеет вид зна­ме­ния по­бе­ды. В этом че­ло­ве­ке Очу­ме­лов узна­ет зо­ло­тых дел ма­сте­ра Хрю­ки­на. В цен­тре толпы, рас­то­пы­рив пе­ред­ние ноги и дрожа всем телом, сидит на земле сам ви­нов­ник скан­да­ла  — белый бор­зой щенок с острой мор­дой и жел­тым пят­ном на спине. В сле­зя­щих­ся гла­зах его вы­ра­же­ние тоски и ужаса.

(А. П. Чехов «Ха­ме­ле­он»)

На дру­гой день Чер­вя­ков надел новый виц­мун­дир, под­стриг­ся и пошел к Бриз­жа­ло­ву объ­яс­нить... Войдя в при­ем­ную ге­не­ра­ла, он уви­дел там много про­си­те­лей, а между про­си­те­ля­ми и са­мо­го ге­не­ра­ла, ко­то­рый уже начал прием про­ше­ний. Опро­сив не­сколь­ко про­си­те­лей, ге­не­рал под­нял глаза и на Чер­вя­ко­ва.

— Вчера в «Ар­ка­дии», ежели при­пом­ни­те, ва­ше­ство,  — начал до­кла­ды­вать эк­зе­ку­тор,  — я чих­нул-с и... не­ча­ян­но обрыз­гал... Изв...

— Какие пу­стя­ки... Бог знает что! Вам что угод­но?  — об­ра­тил­ся ге­не­рал к сле­ду­ю­ще­му про­си­те­лю.

«Го­во­рить не хочет!  — по­ду­мал Чер­вя­ков, блед­нея.  — Сер­дит­ся, зна­чит... Нет, этого нель­зя так оста­вить... Я ему объ­яс­ню...»

Когда ге­не­рал кон­чил бе­се­ду с по­след­ним про­си­те­лем и на­пра­вил­ся во внут­рен­ние апар­та­мен­ты, Чер­вя­ков шаг­нул за ним и за­бор­мо­тал:

— Ва­ше­ство! Ежели я осме­ли­ва­юсь бес­по­ко­ить ва­ше­ство, то имен­но из чув­ства, могу ска­зать, рас­ка­я­ния!.. Не на­роч­но, сами из­во­ли­те знать-с!

Ге­не­рал со­стро­ил плак­си­вое лицо и мах­нул рукой.

— Да вы про­сто сме­е­тесь, ми­ло­стисдарь!  — ска­зал он, скры­ва­ясь за две­рью.

«Какие же тут на­смеш­ки?  — по­ду­мал Чер­вя­ков.  — Вовсе тут нет ни­ка­ких на­сме­шек! Ге­не­рал, а не может по­нять! Когда так, не стану же я боль­ше из­ви­нять­ся перед этим фан­фа­ро­ном! Черт с ним! На­пи­шу ему пись­мо, а хо­дить не стану! Ей-богу, не стану!»

Так думал Чер­вя­ков, идя домой. Пись­ма ге­не­ра­лу он не на­пи­сал. Думал, ду-мал и никак не вы­ду­мал этого пись­ма, При­ш­лось на дру­гой день идти са­мо­му объ­яс­нять.

— Я вчера при­хо­дил бес­по­ко­ить ва­ше­ство,  — за­бор­мо­тал он, когда ге­не­рал под­нял на него во­про­ша­ю­щие глаза,  — не для того, чтобы сме­ять­ся, как вы из­во­ли­ли ска­зать. Я из­ви­нял­ся за то, что, чихая, брыз­нул-с... а сме­ять­ся я и не думал. Смею ли я сме­ять­ся? Ежели мы будем сме­ять­ся, так ни­ка­ко­го тогда, зна­чит, и ува­же­ния к пер­со­нам... не будет...

— Пошел вон!!  — гарк­нул вдруг по­си­нев­ший и за­тряс­ший­ся ге­не­рал.

— Что-с?  — спро­сил ше­по­том Чер­вя­ков, млея от ужаса.

— Пошел вон!!  — по­вто­рил ге­не­рал, за­то­пав но­га­ми.

В жи­во­те у Чер­вя­ко­ва что-то ото­рва­лось. Ни­че­го не видя, ни­че­го не слыша, он по­пя­тил­ся к двери, вышел на улицу и по­плел­ся... Придя ма­ши­наль­но домой, не сни­мая виц­мун­ди­ра, он лег на диван и... помер.

(А. П. Чехов «Смерть чи­нов­ни­ка»)

Труд­но ска­зать, как ре­ши­лась мать от­пу­стить меня в район (рай­центр у нас на­зы­ва­ли рай­о­ном). Жили мы без отца, жили со­всем плохо, и она, видно, рас­су­ди­ла, что хуже уже не будет  — не­ку­да. Учил­ся я хо­ро­шо, в школу ходил с удо­воль­стви­ем и в де­рев­не при­зна­вал­ся за гра­мо­тея: писал за ста­рух и читал пись­ма, пе­ре­брал все книж­ки, ко­то­рые ока­за­лись в нашей не­ка­зи­стой биб­лио­те­ке, и по ве­че­рам рас­ска­зы­вал из них ре­бя­там вся­кие ис­то­рии, боль­ше того до­бав­ляя от себя. Но осо­бен­но в меня ве­ри­ли, когда дело ка­са­лось об­ли­га­ций. Их за войну у людей ско­пи­лось много, таб­ли­цы вы­иг­ры­шей при­хо­ди­ли часто, и тогда об­ли­га­ции несли ко мне. Счи­та­лось, что у меня счаст­ли­вый глаз. Вы­иг­ры­ши и прав­да слу­ча­лись, чаще всего мел­кие, но кол­хоз­ник в те годы рад был любой ко­пей­ке, а тут из моих рук сва­ли­ва­лась и со­всем не­ча­ян­ная удача. Ра­дость от нее не­воль­но пе­ре­па­да­ла и мне. Меня вы­де­ля­ли из де­ре­вен­ской ре­бят­ни, даже под­карм­ли­ва­ли; од­на­ж­ды дядя Илья, в общем-то ску­пой, при­жи­ми­стый ста­рик, вы­иг­рав че­ты­ре­ста руб­лей, сго­ря­ча на­греб мне ведро кар­тош­ки  — под весну это было не­ма­лое бо­гат­ство.

И все по­то­му же, что я раз­би­рал­ся в но­ме­рах об­ли­га­ций, ма­те­ри го­во­ри­ли:

— Баш­ко­ви­тый у тебя па­рень рас­тет... Ты это... давай учи его. Гра­мо­та зря не про­па­дет.

И мать, на­пе­ре­кор всем не­сча­стьям, со­бра­ла меня, хотя до того никто из нашей де­рев­ни в рай­о­не не учил­ся. Я был пер­вый. Да я и не по­ни­мал как сле­ду­ет, что мне пред­сто­ит, какие ис­пы­та­ния ждут меня, го­луб­чи­ка, на новом месте.

Учил­ся я и тут хо­ро­шо. Что мне оста­ва­лось? Затем я сюда и при­е­хал, дру­го­го дела у меня здесь не было, а от­но­сить­ся спу­стя ру­ка­ва к тому, что на меня воз­ла­га­лось, я тогда еще не умел. Едва ли осме­лил­ся бы я пойти в школу, остань­ся у меня не­вы­учен­ным хоть один урок, по­это­му по всем пред­ме­там, кроме фран­цуз­ско­го, у меня дер­жа­лись пя­тер­ки.

С фран­цуз­ским у меня не ла­ди­лось из-за про­из­но­ше­ния. Я легко за­по­ми­нал слова и обо­ро­ты, быст­ро пе­ре­во­дил, пре­крас­но справ­лял­ся с труд­но­стя­ми пра­во­пи­са­ния, но про­из­но­ше­ние с го­ло­вой вы­да­ва­ло все мое ан­гар­ское про­ис­хож­де­ние, вплоть до по­след­не­го ко­ле­на, где никто сроду не вы­го­ва­ри­вал ино­стран­ных слов, если во­об­ще по­до­зре­вал об их су­ще­ство­ва­нии.

(В. Рас­пу­тин «Уроки фран­цуз­ско­го»)

Иг­ра­ла она шумно: вскри­ки­ва­ла, хло­па­ла в ла­до­ши, под­драз­ни­ва­ла меня  — одним сло­вом, вела себя как обык­но­вен­ная дев­чон­ка, а не учи­тель­ни­ца, мне даже хо­те­лось порой при­крик­нуть. Но вы­иг­ры­ва­ла, тем не менее, она, а я про­иг­ры­вал. Я не успел опом­нить­ся, как на меня на­бе­жа­ло во­семь­де­сят ко­пе­ек, с боль­шим тру­дом мне уда­лось ско­стить этот долг до трид­ца­ти, но Лидия Ми­хай­лов­на из­да­ли по­па­ла своей мо­не­той на мою, и счет сразу под­ско­чил до пя­ти­де­ся­ти. Я начал вол­но­вать­ся. Мы до­го­во­ри­лись рас­пла­чи­вать­ся по окон­ча­нии игры, но, если дело и даль­ше так пой­дет, моих денег уже очень скоро не хва­тит, их у меня чуть боль­ше рубля. Зна­чит, за рубль пе­ре­ва­ли­вать нель­зя  — не то позор, позор и стыд на всю жизнь.

И тут я не­ожи­дан­но за­ме­тил, что Лидия Ми­хай­лов­на и не ста­ра­ет­ся вовсе у меня вы­иг­ры­вать. При за­ме­рах ее паль­цы гор­би­лись, не вы­сти­ла­ясь во всю длину,  — там, где она якобы не могла до­тя­нуть­ся до мо­не­ты, я до­тя­ги­вал­ся без вся­кой на­ту­ги. Это меня оби­де­ло, и я под­нял­ся.

— Нет,  — за­явил я,  — так я не играю. Зачем вы мне подыг­ры­ва­е­те? Это не­чест­но.

— Но я дей­стви­тель­но не могу их до­стать,  — стала от­ка­зы­вать­ся она.  — У меня паль­цы какие-то де­ре­вян­ные.

— Мо­же­те.

— Хо­ро­шо, хо­ро­шо, я буду ста­рать­ся.

Не знаю, как в ма­те­ма­ти­ке, а в жизни самое луч­шее до­ка­за­тель­ство  — от про­тив­но­го. Когда на сле­ду­ю­щий день я уви­дел, что Лидия Ми­хай­лов­на, чтобы кос­нуть­ся мо­не­ты, ис­под­тиш­ка под­тал­ки­ва­ет ее к паль­цу, я обо­млел. Взгля­ды­вая на меня и по­че­му-то не за­ме­чая, что я пре­крас­но вижу ее чи­стой воды мо­шен­ни­че­ство, она как ни в чем не бы­ва­ло про­дол­жа­ла дви­гать мо­не­ту.

— Что вы де­ла­е­те?  — воз­му­тил­ся я.

— Я? А что я делаю?

— Зачем вы ее по­дви­ну­ли?

— Да нет же, она тут и ле­жа­ла,  — самым бес­со­вест­ным об­ра­зом, с какой-то даже ра­до­стью от­пер­лась Лидия Ми­хай­лов­на ни­чуть не хуже Ва­ди­ка или Птахи.

Вот это да! Учи­тель­ни­ца, на­зы­ва­ет­ся! Я сво­и­ми соб­ствен­ны­ми гла­за­ми на рас­сто­я­нии два­дца­ти сан­ти­мет­ров видел, что она тро­га­ла мо­не­ту, а она уве­ря­ет меня, что не тро­га­ла, да еще и сме­ет­ся надо мной. За сле­по­го, что ли, она меня при­ни­ма­ет? За ма­лень­ко­го? Фран­цуз­ский язык пре­по­да­ет, на­зы­ва­ет­ся. Я тут же на­прочь забыл, что всего вчера Лидия Ми­хай­лов­на пы­та­лась подыг­рать мне, и сле­дил толь­ко за тем, чтобы она меня не об­ма­ну­ла. Ну и ну! Лидия Ми­хай­лов­на, на­зы­ва­ет­ся.

(В. Рас­пу­тин «Уроки фран­цуз­ско­го»)

Анна Фе­до­тов­на при­кры­ла сле­пые глаза, за­та­и­ла ды­ха­ние, на­пря­жен­но при-слу­ша­лась, но душа ее мол­ча­ла, и голос сына более не зву­чал в ней.

Ра­з­умом Анна Фе­до­тов­на еще по­ни­ма­ла, что па­мять нель­зя украсть, но то  — разум, а то  — дей­стви­тель­ность, и в этой дей­стви­тель­но­сти од­но­вре­мен­но с ис­чез­но­ве­ни­ем писем сына и его друга ис­чез­ли и их го­ло­са. Они более не зву­ча­ли в ней, как ни на­пря­га­ла она свою па­мять, как ни при­слу­ши­ва­лась, как ни умо­ля­ла сжа­лить­ся над нею и поз­во­лить еще хотя бы разо­чек, один-един­ствен­ный раз услы­шать род­ной голос.

Но было глухо и пусто. Нет, пись­ма, поль­зу­ясь ее сле­по­той, вы­ну­ли не из шка­тул­ки  — их вы­ну­ли из ее души, и те­перь ослеп­ла и оглох­ла не толь­ко она, но и ее душа.

— Гос­по­ди...

И вдруг от­чет­ли­во и гром­ко за­зву­чал голос. Не сына, дру­гой: офи­ци­аль­ный, сухой, без ин­то­на­ций, тепла и гру­сти, не го­во­рив­ший, а до­кла­ды­ва­ю­щий:

— ...уве­дом­ля­ем, что ваш сын ря­до­вой Си­лан­тьев Игорь Ива­но­вич пал смер­тью храб­рых во­сем­на­дца­то­го де­каб­ря одна ты­ся­ча де­вять­сот сорок пер­во­го года в бою под де­рев­ней Ра­ки­тов­ка Клин­ско­го рай­о­на Мос­ков­ской об­ла­сти.

«Нет! Нет! Нет! Не надо! Не хочу»,  — без­звуч­но кри­ча­ла она, но голос про­дол­жал все на­рас­тать и на­рас­тать в ней, за­глу­шая ее соб­ствен­ные бес­по­мощ­ные слова: «...что ваш сын ря­до­вой Си­лан­тьев Игорь Ива­но­вич пал смер­тью храб­рых... что ваш сын Игорь пал... и голос уже гре­мел в ней, а по мор­щи­ни­стым щекам без пе­ре­ры­ва, точно стре­мясь на­вер­стать упу­щен­ное, текли слезы.

И даже когда она умер­ла и пе­ре­ста­ла ощу­щать все живое, голос еще долго, очень долго зву­чал в ее без­ды­хан­ном теле, а слезы все мед­лен­нее и мед­лен­нее текли по щекам. Офи­ци­аль­ный хо­лод­ный голос смер­ти и бес­по­мощ­ные теп­лые слезы ма­те­ри.

(Б. Ва­си­льев «Экс­по­нат №»)

Левша ни­че­го не ска­зал. Но вдруг начал бес­по­кой­но ску­чать. За­тос­ко­вал и за­тос­ко­вал и го­во­рит ан­гли­ча­нам:

— По­кор­но бла­го­дар­ствуй­те на всем уго­ще­нии, и я всем у вас очень до­во­лен и все, что мне нужно было ви­деть, уже видел, а те­перь я ско­рее домой хочу.

Никак его более удер­жать не могли. По суше его пу­стить нель­зя, по­то­му что он на все языки не умел, а по воде плыть не­хо­ро­шо, по­то­му что время было осен­нее, бур­ное, но он при­стал: от­пу­сти­те.

— Мы на бу­ре­метр,  — го­во­рят,  — смот­ре­ли: буря будет, по­то­нуть мо­жешь; это ведь не то, что у вас Фин­ский залив, а тут на­сто­я­щее Твер­ди­зем­ное море.

— Это все равно,  — от­ве­ча­ет,  — где уме­реть,  — все един­ствен­но, воля Божия, а я желаю ско­рее в род­ное место, по­то­му что иначе я могу род по­ме­ша­тель­ства до­стать.

Его силом не удер­жи­ва­ли: на­пи­та­ли, день­га­ми на­гра­ди­ли, по­да­ри­ли ему на па­мять зо­ло­тые часы с тре­пе­ти­ром, а для мор­ской про­хла­ды на позд­ний осен­ний путь дали бай­ко­вое паль­то с вет­ря­ной на­хло­буч­кою на го­ло­ву. Очень тепло одели и от­вез­ли Левшу на ко­рабль, ко­то­рый в Рос­сию шел. Тут по­ме­сти­ли Левшу в луч­шем виде, как на­сто­я­ще­го ба­ри­на, но он с дру­ги­ми гос­по­да­ми в за­кры­тии си­деть не любил и со­ве­стил­ся, а уйдет на па­лу­бу, под пре­зент сядет и спро­сит: «Где наша Рос­сия?»

Ан­гли­ча­нин, ко­то­ро­го он спра­ши­ва­ет, рукою ему в ту сто­ро­ну по­ка­жет или го­ло­вою мах­нет, а он туда лицом обо­ро­тит­ся и не­тер­пе­ли­во в род­ную сто­ро­ну смот­рит.

Как вышли из буфты в Твер­ди­зем­ное море, так стрем­ле­ние его к Рос­сии такое сде­ла­лось, что никак его нель­зя было успо­ко­ить. Водо­пле­ние стало ужас­ное, а Левша все вниз в каюты ней­дет  — под пре­зен­том сидит, на­хло­буч­ку на­дви­нул и к оте­че­ству смот­рит.

Много раз ан­гли­ча­не при­хо­ди­ли его в теп­лое место вниз звать, но он, чтобы ему не до­ку­ча­ли, даже от­лы­гать­ся начал.

— Нет,  — от­ве­ча­ет,  — мне тут на­ру­жи лучше; а то со мною под кры­шей от кол­ты­ха­ния мор­ская свин­ка сде­ла­ет­ся.

(Н. Лес­ков «Левша»)

Хо­зя­ин и гости пошли на псар­ный двор, где более пя­ти­сот гон­чих и бор­зых жили в до­воль­стве и тепле, про­слав­ляя щед­рость Ки­ри­ла Пет­ро­ви­ча на своем со­ба­чьем языке. Тут же на­хо­дил­ся и ла­за­рет для боль­ных собак, под при­смот­ром штаб-ле­ка­ря Ти­мош­ки, и от­де­ле­ние, где бла­го­род­ные суки още­ня­лись и кор­ми­ли своих щенят. Ки­ри­ла Пет­ро­вич гор­дил­ся сим пре­крас­ным за­ве­де­ни­ем и ни­ко­гда не упус­кал слу­чая по­хва­стать­ся оным перед сво­и­ми го­стя­ми, из коих каж­дый осмот­ри­вал его по край­ней мере уже в два­дца­тый раз. Он рас­ха­жи­вал по псар­не, окру­жен­ный сво­и­ми го­стя­ми и со­про­вож­да­е­мый Ти­мош­кой и глав­ны­ми пса­ря­ми; оста­нав­ли­вал­ся пред не­ко­то­ры­ми ко­ну­ра­ми, то рас­спра­ши­вая о здо­ро­вии боль­ных, то делая за­ме­ча­ния более или менее стро­гие и спра­вед­ли­вые, то под­зы­вая к себе зна­ко­мых собак и лас­ко­во с ними раз­го­ва­ри­вая. Гости по­чи­та­ли обя­зан­но­стию вос­хи­щать­ся псар­нею Ки­ри­ла Пет­ро­ви­ча. Один Дуб­ров­ский мол­чал и хму­рил­ся. Он был го­ря­чий охот­ник. Его со­сто­я­ние поз­во­ля­ло ему дер­жать толь­ко двух гон­чих и одну свору бор­зых; он не мог удер­жать­ся от не­ко­то­рой за­ви­сти при виде сего ве­ли­ко­леп­но­го за­ве­де­ния. «Что же ты хму­ришь­ся, брат,  — спро­сил его Ки­ри­ла Пет­ро­вич,  — или псар­ня моя тебе не нра­вит­ся?»  — «Нет,  — от­ве­чал он су­ро­во,  — псар­ня чуд­ная, вряд людям вашим житье такое ж, как вашим со­ба­кам». Один из пса­рей оби­дел­ся. «Мы на свое житье,  — ска­зал он,  — бла­го­да­ря бога и ба­ри­на не жа­лу­ем­ся, а что прав­да, то прав­да, иному и дво­ря­ни­ну не худо бы про­ме­нять усадь­бу на любую здеш­нюю ко­нур­ку. Ему было б и сыт­нее и теп­лее». Ки­ри­ла Пет­ро­вич гром­ко за­сме­ял­ся при дерз­ком за­ме­ча­нии сво­е­го хо­ло­па, а гости во­след за ним за­хо­хо­та­ли, хотя и чув­ство­ва­ли, что шутка псаря могла от­не­сти­ся и к ним. Дуб­ров­ский по­блед­нел и не ска­зал ни слова. В сие время под­нес­ли в лу­кош­ке Ки­ри­лу Пет­ро­ви­чу но­во­рож­ден­ных щенят; он за­нял­ся ими, вы­брал себе двух, про­чих велел уто­пить. Между тем Ан­дрей Гав­ри­ло­вич скрыл­ся, и никто того не за­ме­тил.

(А. С. Пуш­кин «Дуб­ров­ский»)

Про­шло не­сколь­ко вре­ме­ни, а здо­ро­вье бед­но­го Дуб­ров­ско­го всё еще было плохо; прав­да, при­пад­ки су­ма­сше­ствия уже не воз­об­нов­ля­лись, но силы его при­мет­но осла­бе­ва­ли. Он за­бы­вал свои преж­ние за­ня­тия, редко вы­хо­дил из своей ком­на­ты и за­ду­мы­вал­ся по целым сут­кам. Его­ров­на, доб­рая ста­ру­ха, не­ко­гда хо­див­шая за его сыном, те­перь сде­ла­лась и его нянь­кою. Она смот­ре­ла за ним, как за ре­бен­ком, на­по­ми­на­ла ему о вре­ме­ни пищи и сна, кор­ми­ла его, укла­ды­ва­ла спать. Ан­дрей Гав­ри­ло­вич тихо по­ви­но­вал­ся ей и, кроме ее, не имел ни с кем сно­ше­ния. Он был не в со­сто­я­нии ду­мать о своих делах, хо­зяй­ствен­ных рас­по­ря­же­ни­ях, и Его­ров­на уви­де­ла не­об­хо­ди­мость уве­до­мить обо всем мо­ло­до­го Дуб­ров­ско­го, слу­жив­ше­го в одном из гвар­дей­ских пе­хот­ных пол­ков и на­хо­дя­ще­го­ся в то время в Пе­тер­бур­ге. Итак, ото­драв лист от рас­ход­ной книги, она про­дик­то­ва­ла по­ва­ру Ха­ри­то­ну, един­ствен­но­му ки­сте­нев­ско­му гра­мо­тею, пись­мо, ко­то­рое в тот же день и ото­сла­ла в город на почту.

Но пора чи­та­те­ля по­зна­ко­мить с на­сто­я­щим ге­ро­ем нашей по­ве­сти. Вла­ди­мир Дуб­ров­ский вос­пи­ты­вал­ся в Ка­дет­ском кор­пу­се и вы­пу­щен был кор­не­том в гвар­дию; отец не щадил ни­че­го для при­лич­но­го его со­дер­жа­ния, и мо­ло­дой че­ло­век по­лу­чал из дому более, не­же­ли дол­жен был ожи­дать. Бу­дучи рас­то­чи­те­лен и че­сто­лю­бив, он поз­во­лял себе рос­кош­ные при­хо­ти; играл в карты и вхо­дил в долги, не за­бо­тясь о бу­ду­щем и пред­ви­дя себе рано или позд­но бо­га­тую не­ве­сту, мечту бед­ной мо­ло­до­сти.

(А. С. Пуш­кин «Дуб­ров­ский»)

А дома в это время смот­ре­ли по те­ле­ви­зо­ру какую-то де­ре­вен­скую кар­ти­ну. К ним в гости при­е­ха­ла Петь­ки­на тетя, сест­ра ма­те­ри Петь­ки. С мужем. Из го­ро­да. И вот все сидят и смот­рят те­ле­ви­зор. (Дед и Петь­ка не пе­ре­ва­ри­ва­ли те­ле­ви­зор. «Это я, когда еще хо­ло­стым был, а брат, Ми­ки­та, же­нил­ся, так вот я любил к ним в гор­ни­цу через ще­лоч­ку под­гля­ды­вать. Так и те­ле­ви­зор ихний: все вроде как под­гля­ды­ва­ешь»,  — ска­зал дед, по­смот­рев пару раз те­ле­ви­зи­он­ные пе­ре­да­чи.)

Вот, зна­чит, сидят все, смот­рят,

Петь­ка сразу ушел в при­хо­жую учить уроки, а дед оста­но­вил­ся за всеми, по­смот­рел минут пять на те­ле­ви­зор­ную мель­теш­ню и за­явил:

— Хре­но­ви­на. Так не бы­ва­ет.

Отец Петь­ки оби­дел­ся:

— По­мол­чи, тять, не мешай.

— Нет, это лю­бо­пыт­но,  — ска­зал го­род­ской веж­ли­вый муж­чи­на.  — По­че­му так не бы­ва­ет, де­душ­ка? Как не бы­ва­ет?

— А?

— Он не­до­слы­шит у нас,  — по­яс­нил Петь­кин отец.

— Я спро­сил: по­че­му так не бы­ва­ет? А как бы­ва­ет?  — гром­ко по­вто­рил го­род­ской муж­чи­на, за­ра­нее по­че­му-то улы­ба­ясь.

Дед пре­зри­тель­но по­смот­рел на него:

— Вот так и не бы­ва­ет. Ты вот смот­ришь и ду­ма­ешь, что он прав­да плот­ник, а я, когда гля­нул, сразу вижу: ни­ка­кой он не плот­ник. Он даже топор пра­виль­но дер­жать не умеет.

— Они у нас кри­ти­ки с Петь­кой,  — ска­зал Петь­кин отец, желая не­мно­го смяг­чить рез­кий дедов тон.

(В. Шук­шин «Кри­ти­ка»)

Сын и дочь свили гнез­до в го­ро­де и на­ез­жа­ли редко  — хо­ро­шо, коли раз в год. Баба Дуня у них го­сти­ла не чаще и обы­ден­кою ве­че­ром воз­вра­ща­лась к дому. С одной сто­ро­ны, за хату бо­я­лась: какое ни есть, а хо­зяй­ство, с дру­гой...

Вто­рая при­чи­на была по­важ­нее: с не­ко­то­рых пор спала баба Дуня тре­вож­но, раз­го­ва­ри­ва­ла, а то и кри­ча­ла во сне. В своей хате, дома, шуми хоть на весь белый свет. Кто услы­шит! А вот в го­стях.. Толь­ко уля­гут­ся и за­снут, как за­бор­мо­чет баба Дуня, в голос за­го­во­рит, кого-то убеж­да­ет, про­сит так яв­ствен­но в ноч­ной ти­ши­не, а потом за­кри­чит: «Люди доб­рые! Спа­си­те!!» Ко­неч­но, все про­сы­па­ют­ся  — и к бабе Дуне. А это сон у нее такой тре­вож­ный. По­го­во­рят, по­успо­ка­и­ва­ют, ва­ле­рьян­ки дадут и разой­дут­ся. А через час то же самое: «Про­сти­те Хри­ста ради! Про­сти­те!!» И снова квар­ти­ра дыбом. Ко­неч­но, все по­ни­ма­ли, что ви­но­ва­та ста­рость и не­слад­кая жизнь, какую баба Дуня про­ве­ла. С вой­ной и го­ло­дом. По­ни­мать по­ни­ма­ли, но от этого было не легче.

При­ез­жа­ла баба Дуня  — и взрос­лые, счи­тай, ночь на­про­лет не спали. Хо­ро­ше­го мало. Во­ди­ли ее к вра­чам. Те про­пи­сы­ва­ли ле­кар­ства. Ни­че­го не по­мо­га­ло. И стала баба Дуня ез­дить к детям все реже и реже, а потом лишь обы­ден­кою: про­тря­сет­ся два часа в ав­то­бу­се, спро­сит про здо­ро­вье и назад. И к ней, в ро­ди­тель­ский дом, при­ез­жа­ли лишь в от­пуск, по лету. Но вот вну­чек Гриша, в годы войдя, стал ез­дить чаще: на зим­ние ка­ни­ку­лы, на Ок­тябрь­ские празд­ни­ки да Май­ские.

Он зимой и летом ры­ба­чил в Дону, грибы со­би­рал, ка­тал­ся на конь­ках да лыжах, дру­жил с улич­ны­ми ре­бя­та­ми,  — сло­вом, не ску­чал. Баба Дуня ра­до­ва­лась.

(Б. Еки­мов «Ночь ис­це­ле­ния»)

Све­че­ре­ло. Солн­це скры­лось за при­бреж­ны­ми дон­ски­ми хол­ма­ми. Ро­зо­вая кайма ле­жа­ла за Доном, а по ней  — ред­кий да­ле­кий лес узор­ча­той чер­нью. В по­сел­ке было тихо, лишь малые де­тиш­ки сме­я­лись, ка­та­ясь на са­лаз­ках. Про ба­буш­ку ду­мать было боль­но. Как по­мочь ей? Как мать со­ве­то­ва­ла? Го­во­рит, по­мо­га­ет. Впол­не может и быть. Это ведь пси­хи­ка. При­ка­зать, крик­нуть  — и пе­ре­ста­нет. Гриша не­то­роп­ли­во шел и шел, раз­ду­мы­вая, и в душе его что-то теп­ле­ло и таяло, что-то жгло и жгло. Весь вечер за ужи­ном, а потом за кни­гой, у те­ле­ви­зо­ра Гриша нет-нет да и вспо­ми­нал о про­шед­шем. Вспо­ми­нал и гля­дел на ба­буш­ку, думал: «Лишь бы не за­снуть».

За ужи­ном он пил креп­кий чай, чтобы не смо­ри­ло. Выпил чашку, дру­гую, го­то­вя себя к бес­сон­ной ночи. И при­ш­ла ночь. По­ту­ши­ли свет. Гриша не лег, а сел в по­сте­ли, до­жи­да­ясь сво­е­го часа. За окном све­ти­ла луна. Снег белел. Чер­не­ли сараи. Баба Дуня скоро за­сну­ла, по­хра­пы­вая. Гриша ждал. И когда на­ко­нец из ком­на­ты ба­буш­ки до­нес­лось еще не­внят­ное бор­мо­та­ние, он под­нял­ся и пошел. Свет в кухне зажег, встал возле кро­ва­ти, чув­ствуя, как охва­ты­ва­ет его не­воль­ная дрожь.

— По­те­ря­ла... Нет... Нету кар­то­чек...  — бор­мо­та­ла баба Дуня еще не­гром­ко.  — Кар­точ­ки... Где... Кар­точ­ки...  — И слезы, слезы под­ка­ты­ва­ли.

Гриша глу­бо­ко вздох­нул, чтобы крик­нуть гром­че, и даже ногу под­нял  — топ­нуть. Чтобы уж на­вер­ня­ка.

— Хлеб­ные... кар­точ­ки...  — в тяж­кой муке, со сле­за­ми вы­го­ва­ри­ва­ла баба Дуня.

Серд­це маль­чи­ка об­ли­лось жа­ло­стью и болью. Забыв об­ду­ман­ное, он опу­стил­ся на ко­ле­ни перед кро­ва­тью и стал убеж­дать, мягко, лас­ко­во:

— Вот ваши кар­точ­ки, ба­ба­ня... В синем пла­точ­ке, да? ваши в синем пла­точ­ке? Это ваши, вы об­ро­ни­ли. А я под­нял. Вот ви­ди­те, возь­ми­те,  — на­стой­чи­во по­вто­рял он.  — Все целые, бе­ри­те...

(Б. Еки­мов «Ночь ис­це­ле­ния»)

Гриша по­до­ждал, по­слу­шал ров­ное ба­буш­ки­но ды­ха­ние, под­нял­ся. Его бил озноб. Какой-то холод про­ни­зы­вал до ко­стей. И нель­зя было со­греть­ся. Печка была еще тепла. Он сидел у печки и пла­кал. Слезы ка­ти­лись и ка­ти­лись. Они шли от серд­ца, по­то­му что серд­це бо­ле­ло и ныло, жалея бабу Дуню и кого-то еще... Он не спал, но на­хо­дил­ся в стран­ном за­бы­тьи, слов­но в годах да­ле­ких, иных, и в жизни чужой, и ви­де­лось ему там, в этой жизни, такое горь­кое, такая беда и пе­чаль, что он не мог не пла­кать. И он пла­кал, вы­ти­рая слезы ку­ла­ком. Но как толь­ко баба Дуня за­го­во­ри­ла, он забыл обо всем. Ясной стала го­ло­ва, и ушла из тела дрожь. К бабе Дуне он по­до­шел во­вре­мя.

— До­ку­мент есть, есть до­ку­мент... вот он...  — дро­жа­щим го­ло­сом го­во­ри­ла она.  — К мужу в гос­пи­таль про­би­ра­юсь. А ночь на дворе. Пу­сти­те пе­ре­но­че­вать.

Гриша слов­но уви­дел тем­ную улицу и жен­щи­ну во тьме и рас­пах­нул ей нав­стре­чу дверь.

— Ко­неч­но, пу­стим. Про­хо­ди­те, по­жа­луй­ста. Про­хо­ди­те. Не нужен ваш до­ку­мент.

— До­ку­мент есть!  — вы­крик­ну­ла баба Дуня.

Гриша понял, что надо брать до­ку­мент.

— Хо­ро­шо, да­вай­те. Так... Ясно. Очень хо­ро­ший до­ку­мент. Пра­виль­ный. С фо­то­кар­точ­кой, с пе­ча­тью.

— Пра­виль­ный...  — об­лег­чен­но вздох­ну­ла баба Дуня.

— Все схо­дит­ся. Про­хо­ди­те.

— Мне бы на полу. Лишь до утра. Пе­ре­ждать.

— Ни­ка­ко­го пола. Вот кро­вать. Спите спо­кой­но. Спите. Спите. На бочок и спите.

Баба Дуня по­слуш­но по­вер­ну­лась на пра­вый бок, по­ло­жи­ла под го­ло­ву ла­до­шку и за­сну­ла. Те­перь уже до утра. Гриша по­си­дел над ней, под­нял­ся, по­ту­шил в кухне свет. Ко­со­бо­кая луна, опус­ка­ясь, гля­де­ла в окно. Белел снег, по­свер­ки­вая жи­вы­ми ис­кра­ми. Гриша лег в по­стель, пред­вку­шая, как зав­тра рас­ска­жет ба­буш­ке и как они вме­сте... Но вдруг обо­жгло его ясной мыс­лью: нель­зя го­во­рить. Он от­чет­ли­во понял  — ни слова, ни даже на­ме­ка. Это долж­но остать­ся и уме­реть в нем. Нужно де­лать и мол­чать. Зав­траш­нюю ночь и ту, что будет за ней. Нужно де­лать и мол­чать. И при­дет ис­це­ле­ние.

(Б. Еки­мов «Ночь ис­це­ле­ния»)

Поев мо­ло­ка с хле­бом, Яшка взял в сенях удоч­ки и вышел на крыль­цо. Де­рев­ня, будто боль­шим пу­хо­вым оде­я­лом, была укры­та ту­ма­ном. Ближ­ние дома были еще видны, даль­ние едва про­гля­ды­ва­ли тем­ны­ми пят­на­ми, а еще даль­ше, к реке, уже ни­че­го не было видно, и ка­за­лось, ни­ко­гда не было ни вет­ря­ка на горке, ни по­жар­ной ка­лан­чи, ни школы, ни леса на го­ри­зон­те... Все ис­чез­ло, при­та­и­лось сей­час, и цен­тром ма­лень­ко­го за­мкну­то­го мира ока­за­лась Яш­ки­на изба.

Кто-то проснул­ся рань­ше Яшки, сту­чал возле куз­ни­цы мо­лот­ком; и чи­стые ме­тал­ли­че­ские звуки, про­ры­ва­ясь сквозь пе­ле­ну ту­ма­на, до­ле­та­ли до боль­шо­го не­ви­ди­мо­го ам­ба­ра и воз­вра­ща­лись от­ту­да уже ослаб­лен­ны­ми. Ка­за­лось, сту­чат двое: один по­гром­че, дру­гой по­ти­ше.

Яшка со­ско­чил с крыль­ца, за­мах­нул­ся удоч­ка­ми на под­вер­нув­ше­го­ся под ноги пе­ту­ха и ве­се­ло за­тру­сил к риге. У риги он вы­та­щил из-под доски ржа­вый ко­сарь и стал рыть землю. Почти сразу же на­ча­ли по­па­дать­ся крас­ные и ли­ло­вые хо­лод­ные чер­вя­ки. Тол­стые и тон­кие, они оди­на­ко­во про­вор­но ухо­ди­ли в рых­лую землю, но Яшка все-таки успе­вал вы­хва­ты­вать их и скоро на­бро­сал почти пол­ную банку. Под­сы­пав чер­вям све­жей земли, он по­бе­жал вниз по тро­пин­ке, пе­ре­ва­лил­ся через пле­тень и за­да­ми про­брал­ся к сараю, где на се­но­ва­ле спал его новый при­я­тель  — Во­ло­дя.

Яшка за­ло­жил в рот ис­пач­кан­ные зем­лей паль­цы и свист­нул. Потом сплю­нул и при­слу­шал­ся. Было тихо.

— Во­лодь­ка!  — по­звал он.  — Вста­вай!

Во­ло­дя за­ше­ве­лил­ся на сене, долго во­зил­ся и шур­шал там, на­ко­нец не­лов­ко слез, на­сту­пая на не­за­вя­зан­ные шнур­ки. Лицо его, из­мя­тое после сна, было бес­смыс­лен­но и не­по­движ­но, как у сле­по­го, в во­ло­сы на­би­лась сен­ная труха, она же, ви­ди­мо, по­па­ла ему и за ру­баш­ку, по­то­му что, стоя уже внизу, рядом с Яшкой, он все дер­гал тон­кой шеей, по­во­дил пле­ча­ми и по­че­сы­вал спину.

(Ю. Ка­за­ков «Тихое утро»)

Был пре­крас­ный июль­ский день, один из тех дней, ко­то­рые слу­ча­ют­ся толь­ко тогда, когда по­го­да уста­но­ви­лась на­дол­го. С са­мо­го ран­не­го утра небо ясно; утрен­няя заря не пы­ла­ет по­жа­ром: она раз­ли­ва­ет­ся крот­ким ру­мян­цем. Солн­це  — не ог­ни­стое, не рас­ка­лен­ное, как во время зной­ной за­су­хи, не туск­ло-баг­ро­вое, как перед бурей, но свет­лое и при­вет­но лу­че­зар­ное  — мирно всплы­ва­ет под узкой и длин­ной туч­кой, свежо про­си­я­ет и по­гру­зит­ся в ли­ло­вый её туман. Верх­ний, тон­кий край рас­тя­ну­то­го об­лач­ка за­свер­ка­ет змей­ка­ми; блеск их по­до­бен блес­ку ко­ва­но­го се­реб­ра... Но вот опять хлы­ну­ли иг­ра­ю­щие лучи,  — и ве­се­ло и ве­ли­ча­во, слов­но взле­тая, под­ни­ма­ет­ся мо­гу­чее све­ти­ло. Около по­лу­дня обык­но­вен­но по­яв­ля­ет­ся мно­же­ство круг­лых вы­со­ких об­ла­ков, зо­ло­ти­сто-серых, с неж­ны­ми бе­лы­ми кра­я­ми. По­доб­но ост­ро­вам, раз­бро­сан­ным по бес­ко­неч­но раз­лив­шей­ся реке, об­те­ка­ю­щей их глу­бо­ко про­зрач­ны­ми ру­ка­ва­ми ров­ной си­не­вы, они почти не тро­га­ют­ся с места; далее, к не­бо­скло­ну, они сдви­га­ют­ся, тес­нят­ся, си­не­вы между ними уже не ви­дать; но сами они так же ла­зур­ны, как небо: они все на­сквозь про­ник­ну­ты све­том и теп­ло­той. Цвет не­бо­скло­на, лёгкий, блед­но-ли­ло­вый, не из­ме­ня­ет­ся во весь день и кру­гом оди­на­ков; нигде не тем­не­ет, не гу­сте­ет гроза; разве кое-где про­тя­нут­ся свер­ху вниз го­лу­бо­ва­тые по­ло­сы: то се­ет­ся едва за­мет­ный дождь. К ве­че­ру эти об­ла­ка ис­че­за­ют; по­след­ние из них, чер­но­ва­тые и не­опре­делённые, как дым, ло­жат­ся ро­зо­вы­ми клу­ба­ми на­про­тив за­хо­дя­ще­го солн­ца; на месте, где оно за­ка­ти­лось так же спо­кой­но, как спо­кой­но взо­шло на небо, алое си­я­нье стоит не­дол­гое время над по­тем­нев­шей землёй, и, тихо мигая, как бе­реж­но не­со­мая свеч­ка, за­теп­лит­ся на нём ве­чер­няя звез­да. В такие дни крас­ки все смяг­че­ны; свет­лы, но не ярки; на всём лежит пе­чать какой-то тро­га­тель­ной кро­то­сти.

(И. С. Тур­ге­нев «Бежин луг»)

Учил­ся я и тут хо­ро­шо. Что мне оста­ва­лось?  — затем я сюда и при­е­хал, дру­го­го дела у меня здесь не было, а от­но­сить­ся спу­стя ру­ка­ва к тому, что на меня воз­ла­га­лось, я тогда ещё не умел. Едва ли осме­лил­ся бы я пойти в школу, остань­ся у меня не­вы­учен­ным хоть один урок, по­это­му по всем пред­ме­там, кроме фран­цуз­ско­го, у меня дер­жа­лись пятёрки.

С фран­цуз­ским у меня не ла­ди­лось из-за про­из­но­ше­ния. Я легко за­по­ми­нал слова и обо­ро­ты, быст­ро пе­ре­во­дил, пре­крас­но справ­лял­ся с труд­но­стя­ми пра­во­пи­са­ния, но про­из­но­ше­ние с го­ло­вой вы­да­ва­ло всё моё ан­гар­ское про­ис­хож­де­ние вплоть до по­след­не­го ко­ле­на, где сроду никто не вы­го­ва­ри­вал ино­стран­ных слов, если во­об­ще по­до­зре­вал об их су­ще­ство­ва­нии. Я шпа­рил по-фран­цуз­ски на манер наших де­ре­вен­ских ско­ро­го­во­рок, по­ло­ви­ну зву­ков за не­на­доб­но­стью про­гла­ты­вая, а вто­рую по­ло­ви­ну вы­па­ли­вая ко­рот­ки­ми ла­ю­щи­ми оче­ре­дя­ми. Лидия Ми­хай­лов­на, учи­тель­ни­ца фран­цуз­ско­го, слу­шая меня, бес­силь­но мор­щи­лась и за­кры­ва­ла глаза. Ни­че­го по­доб­но­го она, ко­неч­но, не слы­хи­ва­ла. Снова и снова она по­ка­зы­ва­ла, как про­из­но­сят­ся но­со­вые, со­че­та­ния глас­ных, про­си­ла по­вто­рить  — я те­рял­ся, язык у меня во рту де­ре­ве­нел и не дви­гал­ся. Всё было впу­стую. Но самое страш­ное на­чи­на­лось, когда я при­хо­дил из школы. Там я не­воль­но от­вле­кал­ся, всё время вы­нуж­ден был что-то де­лать, там меня тор­мо­ши­ли ре­бя­та, вме­сте с ними  — хо­чешь не хо­чешь  — при­хо­ди­лось дви­гать­ся, иг­рать, а на уро­ках  — paбо­тать. Но едва я оста­вал­ся один, сразу на­ва­ли­ва­лась тоска  — тоска по дому, по де­рев­не. Ни­ко­гда рань­ше даже на день я не от­лу­чал­ся из семьи и, ко­неч­но, не был готов к тому, чтобы жить среди чужих людей. Так мне было плохо, так горь­ко и по­сты­ло! – хуже вся­кой бо­лез­ни. Хо­те­лось толь­ко од­но­го, меч­та­лось об одном  — домой и домой.

(В. Г. Рас­пу­тин «Уроки фран­цуз­ско­го»)

Марья Ки­ри­лов­на не от­ве­ча­ла ни­че­го. В этих сло­вах ви­де­ла она пре­ди­сло­вие к ожи­да­е­мо­му при­зна­нию.

— Я не то, что вы пред­по­ла­га­е­те,  — про­дол­жал он, по­ту­пя го­ло­ву,  — я не фран­цуз Де­форж, я Дуб­ров­ский.

Марья Ки­ри­лов­на вскрик­ну­ла.

— Не бой­тесь, ради бога, вы не долж­ны бо­ять­ся моего имени. Да, я тот не­счаст­ный, ко­то­ро­го ваш отец лишил куска хлеба, вы­гнал из оте­че­ско­го дома и по­слал гра­бить на боль­ших до­ро­гах. Но вам не на­доб­но меня бо­ять­ся  — ни за себя, ни за него. Всё кон­че­но. Я ему про­стил. По­слу­шай­те, вы спас­ли его. Пер­вый мой кро­ва­вый по­двиг дол­жен был свер­шить­ся над ним. Я ходил около его дома, на­зна­чая, где вспых­нуть по­жа­ру, от­ку­да войти в его спаль­ню, как пре­сечь ему все пути к бег­ству  — в ту ми­ну­ту вы про­шли мимо меня, как не­бес­ное ви­де­ние, и серд­це моё сми­ри­лось. Я понял, что дом, где оби­та­е­те вы, свя­щен, что ни еди­ное су­ще­ство, свя­зан­ное с вами узами крови, не под­ле­жит моему про­кля­тию. Я от­ка­зал­ся от мще­ния, как от безум­ства. Целые дни я бро­дил около садов По­кров­ско­го в на­деж­де уви­деть из­да­ли ваше белое пла­тье. В ваших не­осто­рож­ных про­гул­ках я сле­до­вал за вами, про­кра­ды­ва­ясь от куста к кусту, счаст­ли­вый мыс­лию, что вас охра­няю, что для вас нет опас­но­сти там, где я при­сут­ствую тайно. На­ко­нец слу­чай пред­ста­вил­ся. Я по­се­лил­ся в вашем доме. Эти три не­де­ли были для меня днями сча­стия. Их вос­по­ми­на­ние будет от­ра­дою пе­чаль­ной моей жизни... Се­год­ня я по­лу­чил из­ве­стие, после ко­то­ро­го мне не­воз­мож­но долее здесь оста­вать­ся. Я рас­ста­юсь с вами се­год­ня... сей же час... Но пре­жде я дол­жен был вам от­крыть­ся, чтоб вы не про­кли­на­ли меня, не пре­зи­ра­ли. Ду­май­те ино­гда о Дуб­ров­ском. Знай­те, что он рождён был для иного на­зна­че­ния, что душа его умела вас лю­бить, что ни­ко­гда...

(А. С. Пуш­кин «Дуб­ров­ский»)

По мере того как шли маль­чи­ки, всё ма­ло­люд­нее и тем­нее ста­но­ви­лись улицы. Пре­крас­ные ма­га­зи­ны, си­я­ю­щие ёлки, ры­са­ки, мчав­ши­е­ся под сво­и­ми си­ни­ми и крас­ны­ми сет­ка­ми, визг по­ло­зьев, празд­нич­ное ожив­ле­ние толпы, весёлый гул окри­ков и раз­го­во­ров, раз­ру­мя­нен­ные мо­ро­зом сме­ю­щи­е­ся лица на­ряд­ных дам  — всё оста­лось по­за­ди. По­тя­ну­лись пу­сты­ри, кри­вые, узкие пе­ре­ул­ки, мрач­ные, не­освещённые ко­со­го­ры... На­ко­нец они до­стиг­ли по­ко­сив­ше­го­ся вет­хо­го дома, сто­яв­ше­го особ­ня­ком; низ его  — соб­ствен­но под­вал  — был ка­мен­ный, а верх  — де­ре­вян­ный. Обой­дя тес­ным, об­ле­де­не­лым и гряз­ным дво­ром, слу­жив­шим для всех жиль­цов есте­ствен­ной по­мой­ной ямой, они спу­сти­лись вниз, в под­вал, про­шли в тем­но­те общим ко­ри­до­ром, отыс­ка­ли ощу­пью свою дверь и от­во­ри­ли её.

Уже более года жили Мер­ца­ло­вы в этом под­зе­ме­лье. Оба маль­чу­га­на давно успе­ли при­вык­нуть и к этим за­ко­пте­лым, пла­чу­щим от сы­ро­сти сте­нам, и к мок­рым отреп­кам, су­шив­шим­ся на про­тя­ну­той через ком­на­ту верёвке, и к этому ужас­но­му за­па­ху ке­ро­си­но­во­го чада, дет­ско­го гряз­но­го белья и крыс  — на­сто­я­ще­му за­па­ху ни­ще­ты. Но се­год­ня, после всего, что они ви­де­ли на улице, после этого празд­нич­но­го ли­ко­ва­ния, ко­то­рое они чув­ство­ва­ли по­всю­ду, их ма­лень­кие дет­ские серд­ца сжа­лись от остро­го, не­дет­ско­го стра­да­ния. В углу, на гряз­ной ши­ро­кой по­сте­ли, ле­жа­ла де­воч­ка лет семи; её лицо го­ре­ло, ды­ха­ние было ко­рот­ко и за­труд­ни­тель­но, ши­ро­ко рас­кры­тые бле­стя­щие глаза смот­ре­ли при­сталь­но и бес­цель­но. Рядом с по­сте­лью, в люль­ке, при­ве­шен­ной к по­тол­ку, кри­чал, мор­щась, над­ры­ва­ясь и захлёбы­ва­ясь, груд­ной ребёнок. Вы­со­кая, худая жен­щи­на, с из­мождённым, уста­лым, точно по­чер­нев­шим от горя лицом, сто­я­ла на ко­ле­нях около боль­ной де­воч­ки, по­прав­ляя ей по­душ­ку и в то же время не за­бы­вая под­тал­ки­вать лок­тем ка­ча­ю­щу­ю­ся ко­лы­бель. Когда маль­чи­ки вошли и сле­дом за ними стре­ми­тель­но во­рва­лись в под­вал белые клубы мо­роз­но­го воз­ду­ха,  — жен­щи­на обер­ну­ла назад своё встре­во­жен­ное лицо.

(А. И. Куп­рин «Чу­дес­ный док­тор»)