Время шло. Анна Фе­до­тов­на по-преж­не­му утром ухо­ди­ла на ра­бо­ту, а ве­че­ром чи­та­ла пись­ма. Сна­ча­ла это было му­чи­тель­но бо­лез­нен­ной по­треб­но­стью, позже  — скорб­ной обя­зан­но­стью, потом  — при­выч­ной пе­ча­лью, без ко­то­рой ей было бы не­воз­мож­но уснуть, а затем  — еже­ве­чер­ним не­пре­мен­ней­шим и чрез­вы­чай­но важ­ным раз­го­во­ром с сыном. С Игорь­ком, так и остав­шим­ся маль­чиш­кой на­все­гда.

Она знала пись­ма на­и­зусть, а всё равно перед каж­дым сном не­то­роп­ли­во пе­ре­чи­ты­ва­ла их, всмат­ри­ва­ясь в каж­дую букву. От еже­ве­чер­них этих чте­ний пись­ма стали быст­ро вет­шать, ис­ти­рать­ся, ло­мать­ся на сги­бах, рвать­ся по краям. Тогда Анна Фе­до­тов­на сама, одним паль­цем пе­ре­пе­ча­та­ла их у зна­ко­мой ма­ши­нист­ки, с ко­то­рой когда-то  — дав­ным-давно, ещё с го­ло­ду два­дца­тых  — вме­сте пе­ре­бра­лись в Моск­ву. По­дру­га сама рва­лась пе­ре­пе­ча­тать по­жел­тев­шие ли­сточ­ки, но Анна Фе­до­тов­на не раз­ре­ши­ла и долго и не­уме­ло тю­ка­ла одним паль­цем. Зато те­перь у неё име­лись от­пе­ча­тан­ные копии, а сами пись­ма хра­ни­лись в шка­тул­ке, где ле­жа­ли до­ро­гие пу­стя­ки: прядь Иго­ре­вых волос, зажим его пи­о­нер­ско­го гал­сту­ка, зна­чок «Во­ро­ши­лов­ский стре­лок» её мужа, не­ле­по по­гиб­ше­го ещё до войны, да не­сколь­ко фо­то­гра­фий. А копии ле­жа­ли в папке на тум­боч­ке у из­го­ло­вья: читая их перед сном, она каж­дый раз на­де­я­лась, что ей при­снит­ся Игорёк, но он при­снил­ся ей всего два раза.

Та­ко­ва была её лич­ная жизнь с де­каб­ря сорок пер­во­го. Но су­ще­ство­ва­ла и жизнь общая, со­сре­до­то­чен­ная в общей кухне и общих га­зе­тах, в общей бед­но­сти и общих празд­ни­ках, в общих пе­ча­лях, общих вос­по­ми­на­ни­ях и общих шумах. В эту ком­му­наль­ную квар­ти­ру не вер­нул­ся не толь­ко Игорь: не вер­ну­лись отцы и мужья, но они были не про­сто стар­ше её сына  — они ока­за­лись жиз­нен­нее его, успев дать по­росль, и эта по­росль сей­час шу­ме­ла, кри­ча­ла, сме­я­лась и пла­ка­ла в общей квар­ти­ре.

(Б. Л. Ва­си­льев «Экс­по­нат №»)

Время шло. Анна Фе­до­тов­на по-преж­не­му утром ухо­ди­ла на ра­бо­ту, а ве­че­ром чи­та­ла пись­ма. Сна­ча­ла это было му­чи­тель­но бо­лез­нен­ной по­треб­но­стью, позже  — скорб­ной обя­зан­но­стью, потом  — при­выч­ной пе­ча­лью, без ко­то­рой ей было бы не­воз­мож­но уснуть, а затем  — еже­ве­чер­ним не­пре­мен­ней­шим и чрез­вы­чай­но важ­ным раз­го­во­ром с сыном. С Игорь­ком, так и остав­шим­ся маль­чиш­кой на­все­гда.

Она знала пись­ма на­и­зусть, а всё равно перед каж­дым сном не­то­роп­ли­во пе­ре­чи­ты­ва­ла их, всмат­ри­ва­ясь в каж­дую букву. От еже­ве­чер­них этих чте­ний пись­ма стали быст­ро вет­шать, ис­ти­рать­ся, ло­мать­ся на сги­бах, рвать­ся по краям. Тогда Анна Фе­до­тов­на сама, одним паль­цем пе­ре­пе­ча­та­ла их у зна­ко­мой ма­ши­нист­ки, с ко­то­рой когда-то  — дав­ным-давно, ещё с го­ло­ду два­дца­тых  — вме­сте пе­ре­бра­лись в Моск­ву. По­дру­га сама рва­лась пе­ре­пе­ча­тать по­жел­тев­шие ли­сточ­ки, но Анна Фе­до­тов­на не раз­ре­ши­ла и долго и не­уме­ло тю­ка­ла одним паль­цем. Зато те­перь у неё име­лись от­пе­ча­тан­ные копии, а сами пись­ма хра­ни­лись в шка­тул­ке, где ле­жа­ли до­ро­гие пу­стя­ки: прядь Иго­ре­вых волос, зажим его пи­о­нер­ско­го гал­сту­ка, зна­чок «Во­ро­ши­лов­ский стре­лок» её мужа, не­ле­по по­гиб­ше­го ещё до войны, да не­сколь­ко фо­то­гра­фий. А копии ле­жа­ли в папке на тум­боч­ке у из­го­ло­вья: читая их перед сном, она каж­дый раз на­де­я­лась, что ей при­снит­ся Игорёк, но он при­снил­ся ей всего два раза.

Та­ко­ва была её лич­ная жизнь с де­каб­ря сорок пер­во­го. Но су­ще­ство­ва­ла и жизнь общая, со­сре­до­то­чен­ная в общей кухне и общих га­зе­тах, в общей бед­но­сти и общих празд­ни­ках, в общих пе­ча­лях, общих вос­по­ми­на­ни­ях и общих шумах. В эту ком­му­наль­ную квар­ти­ру не вер­нул­ся не толь­ко Игорь: не вер­ну­лись отцы и мужья, но они были не про­сто стар­ше её сына  — они ока­за­лись жиз­нен­нее его, успев дать по­росль, и эта по­росль сей­час шу­ме­ла, кри­ча­ла, сме­я­лась и пла­ка­ла в общей квар­ти­ре.

(Б. Л. Ва­си­льев «Экс­по­нат №»)

Время шло. Анна Фе­до­тов­на по-преж­не­му утром ухо­ди­ла на ра­бо­ту, а ве­че­ром чи­та­ла пись­ма. Сна­ча­ла это было му­чи­тель­но бо­лез­нен­ной по­треб­но­стью, позже  — скорб­ной обя­зан­но­стью, потом  — при­выч­ной пе­ча­лью, без ко­то­рой ей было бы не­воз­мож­но уснуть, а затем  — еже­ве­чер­ним не­пре­мен­ней­шим и чрез­вы­чай­но важ­ным раз­го­во­ром с сыном. С Игорь­ком, так и остав­шим­ся маль­чиш­кой на­все­гда.

Она знала пись­ма на­и­зусть, а всё равно перед каж­дым сном не­то­роп­ли­во пе­ре­чи­ты­ва­ла их, всмат­ри­ва­ясь в каж­дую букву. От еже­ве­чер­них этих чте­ний пись­ма стали быст­ро вет­шать, ис­ти­рать­ся, ло­мать­ся на сги­бах, рвать­ся по краям. Тогда Анна Фе­до­тов­на сама, одним паль­цем пе­ре­пе­ча­та­ла их у зна­ко­мой ма­ши­нист­ки, с ко­то­рой когда-то  — дав­ным-давно, ещё с го­ло­ду два­дца­тых  — вме­сте пе­ре­бра­лись в Моск­ву. По­дру­га сама рва­лась пе­ре­пе­ча­тать по­жел­тев­шие ли­сточ­ки, но Анна Фе­до­тов­на не раз­ре­ши­ла и долго и не­уме­ло тю­ка­ла одним паль­цем. Зато те­перь у неё име­лись от­пе­ча­тан­ные копии, а сами пись­ма хра­ни­лись в шка­тул­ке, где ле­жа­ли до­ро­гие пу­стя­ки: прядь Иго­ре­вых волос, зажим его пи­о­нер­ско­го гал­сту­ка, зна­чок «Во­ро­ши­лов­ский стре­лок» её мужа, не­ле­по по­гиб­ше­го ещё до войны, да не­сколь­ко фо­то­гра­фий. А копии ле­жа­ли в папке на тум­боч­ке у из­го­ло­вья: читая их перед сном, она каж­дый раз на­де­я­лась, что ей при­снит­ся Игорёк, но он при­снил­ся ей всего два раза.

Та­ко­ва была её лич­ная жизнь с де­каб­ря сорок пер­во­го. Но су­ще­ство­ва­ла и жизнь общая, со­сре­до­то­чен­ная в общей кухне и общих га­зе­тах, в общей бед­но­сти и общих празд­ни­ках, в общих пе­ча­лях, общих вос­по­ми­на­ни­ях и общих шумах. В эту ком­му­наль­ную квар­ти­ру не вер­нул­ся не толь­ко Игорь: не вер­ну­лись отцы и мужья, но они были не про­сто стар­ше её сына  — они ока­за­лись жиз­нен­нее его, успев дать по­росль, и эта по­росль сей­час шу­ме­ла, кри­ча­ла, сме­я­лась и пла­ка­ла в общей квар­ти­ре.

(Б. Л. Ва­си­льев «Экс­по­нат №»)