Хо­зя­ин и гости пошли на псар­ный двор, где более пя­ти­сот гон­чих и бор­зых жили в до­воль­стве и тепле, про­слав­ляя щед­рость Ки­ри­ла Пет­ро­ви­ча на своем со­ба­чьем языке. Тут же на­хо­дил­ся и ла­за­рет для боль­ных собак, под при­смот­ром штаб-ле­ка­ря Ти­мош­ки, и от­де­ле­ние, где бла­го­род­ные суки още­ня­лись и кор­ми­ли своих щенят. Ки­ри­ла Пет­ро­вич гор­дил­ся сим пре­крас­ным за­ве­де­ни­ем и ни­ко­гда не упус­кал слу­чая по­хва­стать­ся оным перед сво­и­ми го­стя­ми, из коих каж­дый осмот­ри­вал его по край­ней мере уже в два­дца­тый раз. Он рас­ха­жи­вал по псар­не, окру­жен­ный сво­и­ми го­стя­ми и со­про­вож­да­е­мый Ти­мош­кой и глав­ны­ми пса­ря­ми; оста­нав­ли­вал­ся пред не­ко­то­ры­ми ко­ну­ра­ми, то рас­спра­ши­вая о здо­ро­вии боль­ных, то делая за­ме­ча­ния более или менее стро­гие и спра­вед­ли­вые, то под­зы­вая к себе зна­ко­мых собак и лас­ко­во с ними раз­го­ва­ри­вая. Гости по­чи­та­ли обя­зан­но­стию вос­хи­щать­ся псар­нею Ки­ри­ла Пет­ро­ви­ча. Один Дуб­ров­ский мол­чал и хму­рил­ся. Он был го­ря­чий охот­ник. Его со­сто­я­ние поз­во­ля­ло ему дер­жать толь­ко двух гон­чих и одну свору бор­зых; он не мог удер­жать­ся от не­ко­то­рой за­ви­сти при виде сего ве­ли­ко­леп­но­го за­ве­де­ния. «Что же ты хму­ришь­ся, брат,  — спро­сил его Ки­ри­ла Пет­ро­вич,  — или псар­ня моя тебе не нра­вит­ся?»  — «Нет,  — от­ве­чал он су­ро­во,  — псар­ня чуд­ная, вряд людям вашим житье такое ж, как вашим со­ба­кам». Один из пса­рей оби­дел­ся. «Мы на свое житье,  — ска­зал он,  — бла­го­да­ря бога и ба­ри­на не жа­лу­ем­ся, а что прав­да, то прав­да, иному и дво­ря­ни­ну не худо бы про­ме­нять усадь­бу на любую здеш­нюю ко­нур­ку. Ему было б и сыт­нее и теп­лее». Ки­ри­ла Пет­ро­вич гром­ко за­сме­ял­ся при дерз­ком за­ме­ча­нии сво­е­го хо­ло­па, а гости во­след за ним за­хо­хо­та­ли, хотя и чув­ство­ва­ли, что шутка псаря могла от­не­сти­ся и к ним. Дуб­ров­ский по­блед­нел и не ска­зал ни слова. В сие время под­нес­ли в лу­кош­ке Ки­ри­лу Пет­ро­ви­чу но­во­рож­ден­ных щенят; он за­нял­ся ими, вы­брал себе двух, про­чих велел уто­пить. Между тем Ан­дрей Гав­ри­ло­вич скрыл­ся, и никто того не за­ме­тил.

(А. С. Пуш­кин «Дуб­ров­ский»)

Хо­зя­ин и гости пошли на псар­ный двор, где более пя­ти­сот гон­чих и бор­зых жили в до­воль­стве и тепле, про­слав­ляя щед­рость Ки­ри­ла Пет­ро­ви­ча на своем со­ба­чьем языке. Тут же на­хо­дил­ся и ла­за­рет для боль­ных собак, под при­смот­ром штаб-ле­ка­ря Ти­мош­ки, и от­де­ле­ние, где бла­го­род­ные суки още­ня­лись и кор­ми­ли своих щенят. Ки­ри­ла Пет­ро­вич гор­дил­ся сим пре­крас­ным за­ве­де­ни­ем и ни­ко­гда не упус­кал слу­чая по­хва­стать­ся оным перед сво­и­ми го­стя­ми, из коих каж­дый осмот­ри­вал его по край­ней мере уже в два­дца­тый раз. Он рас­ха­жи­вал по псар­не, окру­жен­ный сво­и­ми го­стя­ми и со­про­вож­да­е­мый Ти­мош­кой и глав­ны­ми пса­ря­ми; оста­нав­ли­вал­ся пред не­ко­то­ры­ми ко­ну­ра­ми, то рас­спра­ши­вая о здо­ро­вии боль­ных, то делая за­ме­ча­ния более или менее стро­гие и спра­вед­ли­вые, то под­зы­вая к себе зна­ко­мых собак и лас­ко­во с ними раз­го­ва­ри­вая. Гости по­чи­та­ли обя­зан­но­стию вос­хи­щать­ся псар­нею Ки­ри­ла Пет­ро­ви­ча. Один Дуб­ров­ский мол­чал и хму­рил­ся. Он был го­ря­чий охот­ник. Его со­сто­я­ние поз­во­ля­ло ему дер­жать толь­ко двух гон­чих и одну свору бор­зых; он не мог удер­жать­ся от не­ко­то­рой за­ви­сти при виде сего ве­ли­ко­леп­но­го за­ве­де­ния. «Что же ты хму­ришь­ся, брат,  — спро­сил его Ки­ри­ла Пет­ро­вич,  — или псар­ня моя тебе не нра­вит­ся?»  — «Нет,  — от­ве­чал он су­ро­во,  — псар­ня чуд­ная, вряд людям вашим житье такое ж, как вашим со­ба­кам». Один из пса­рей оби­дел­ся. «Мы на свое житье,  — ска­зал он,  — бла­го­да­ря бога и ба­ри­на не жа­лу­ем­ся, а что прав­да, то прав­да, иному и дво­ря­ни­ну не худо бы про­ме­нять усадь­бу на любую здеш­нюю ко­нур­ку. Ему было б и сыт­нее и теп­лее». Ки­ри­ла Пет­ро­вич гром­ко за­сме­ял­ся при дерз­ком за­ме­ча­нии сво­е­го хо­ло­па, а гости во­след за ним за­хо­хо­та­ли, хотя и чув­ство­ва­ли, что шутка псаря могла от­не­сти­ся и к ним. Дуб­ров­ский по­блед­нел и не ска­зал ни слова. В сие время под­нес­ли в лу­кош­ке Ки­ри­лу Пет­ро­ви­чу но­во­рож­ден­ных щенят; он за­нял­ся ими, вы­брал себе двух, про­чих велел уто­пить. Между тем Ан­дрей Гав­ри­ло­вич скрыл­ся, и никто того не за­ме­тил.

(А. С. Пуш­кин «Дуб­ров­ский»)

Хо­зя­ин и гости пошли на псар­ный двор, где более пя­ти­сот гон­чих и бор­зых жили в до­воль­стве и тепле, про­слав­ляя щед­рость Ки­ри­ла Пет­ро­ви­ча на своем со­ба­чьем языке. Тут же на­хо­дил­ся и ла­за­рет для боль­ных собак, под при­смот­ром штаб-ле­ка­ря Ти­мош­ки, и от­де­ле­ние, где бла­го­род­ные суки още­ня­лись и кор­ми­ли своих щенят. Ки­ри­ла Пет­ро­вич гор­дил­ся сим пре­крас­ным за­ве­де­ни­ем и ни­ко­гда не упус­кал слу­чая по­хва­стать­ся оным перед сво­и­ми го­стя­ми, из коих каж­дый осмот­ри­вал его по край­ней мере уже в два­дца­тый раз. Он рас­ха­жи­вал по псар­не, окру­жен­ный сво­и­ми го­стя­ми и со­про­вож­да­е­мый Ти­мош­кой и глав­ны­ми пса­ря­ми; оста­нав­ли­вал­ся пред не­ко­то­ры­ми ко­ну­ра­ми, то рас­спра­ши­вая о здо­ро­вии боль­ных, то делая за­ме­ча­ния более или менее стро­гие и спра­вед­ли­вые, то под­зы­вая к себе зна­ко­мых собак и лас­ко­во с ними раз­го­ва­ри­вая. Гости по­чи­та­ли обя­зан­но­стию вос­хи­щать­ся псар­нею Ки­ри­ла Пет­ро­ви­ча. Один Дуб­ров­ский мол­чал и хму­рил­ся. Он был го­ря­чий охот­ник. Его со­сто­я­ние поз­во­ля­ло ему дер­жать толь­ко двух гон­чих и одну свору бор­зых; он не мог удер­жать­ся от не­ко­то­рой за­ви­сти при виде сего ве­ли­ко­леп­но­го за­ве­де­ния. «Что же ты хму­ришь­ся, брат,  — спро­сил его Ки­ри­ла Пет­ро­вич,  — или псар­ня моя тебе не нра­вит­ся?»  — «Нет,  — от­ве­чал он су­ро­во,  — псар­ня чуд­ная, вряд людям вашим житье такое ж, как вашим со­ба­кам». Один из пса­рей оби­дел­ся. «Мы на свое житье,  — ска­зал он,  — бла­го­да­ря бога и ба­ри­на не жа­лу­ем­ся, а что прав­да, то прав­да, иному и дво­ря­ни­ну не худо бы про­ме­нять усадь­бу на любую здеш­нюю ко­нур­ку. Ему было б и сыт­нее и теп­лее». Ки­ри­ла Пет­ро­вич гром­ко за­сме­ял­ся при дерз­ком за­ме­ча­нии сво­е­го хо­ло­па, а гости во­след за ним за­хо­хо­та­ли, хотя и чув­ство­ва­ли, что шутка псаря могла от­не­сти­ся и к ним. Дуб­ров­ский по­блед­нел и не ска­зал ни слова. В сие время под­нес­ли в лу­кош­ке Ки­ри­лу Пет­ро­ви­чу но­во­рож­ден­ных щенят; он за­нял­ся ими, вы­брал себе двух, про­чих велел уто­пить. Между тем Ан­дрей Гав­ри­ло­вич скрыл­ся, и никто того не за­ме­тил.

(А. С. Пуш­кин «Дуб­ров­ский»)