Све­че­ре­ло. Солн­це скры­лось за при­бреж­ны­ми дон­ски­ми хол­ма­ми. Ро­зо­вая кайма ле­жа­ла за Доном, а по ней  — ред­кий да­ле­кий лес узор­ча­той чер­нью. В по­сел­ке было тихо, лишь малые де­тиш­ки сме­я­лись, ка­та­ясь на са­лаз­ках. Про ба­буш­ку ду­мать было боль­но. Как по­мочь ей? Как мать со­ве­то­ва­ла? Го­во­рит, по­мо­га­ет. Впол­не может и быть. Это ведь пси­хи­ка. При­ка­зать, крик­нуть  — и пе­ре­ста­нет. Гриша не­то­роп­ли­во шел и шел, раз­ду­мы­вая, и в душе его что-то теп­ле­ло и таяло, что-то жгло и жгло. Весь вечер за ужи­ном, а потом за кни­гой, у те­ле­ви­зо­ра Гриша нет-нет да и вспо­ми­нал о про­шед­шем. Вспо­ми­нал и гля­дел на ба­буш­ку, думал: «Лишь бы не за­снуть».

За ужи­ном он пил креп­кий чай, чтобы не смо­ри­ло. Выпил чашку, дру­гую, го­то­вя себя к бес­сон­ной ночи. И при­ш­ла ночь. По­ту­ши­ли свет. Гриша не лег, а сел в по­сте­ли, до­жи­да­ясь сво­е­го часа. За окном све­ти­ла луна. Снег белел. Чер­не­ли сараи. Баба Дуня скоро за­сну­ла, по­хра­пы­вая. Гриша ждал. И когда на­ко­нец из ком­на­ты ба­буш­ки до­нес­лось еще не­внят­ное бор­мо­та­ние, он под­нял­ся и пошел. Свет в кухне зажег, встал возле кро­ва­ти, чув­ствуя, как охва­ты­ва­ет его не­воль­ная дрожь.

— По­те­ря­ла... Нет... Нету кар­то­чек...  — бор­мо­та­ла баба Дуня еще не­гром­ко.  — Кар­точ­ки... Где... Кар­точ­ки...  — И слезы, слезы под­ка­ты­ва­ли.

Гриша глу­бо­ко вздох­нул, чтобы крик­нуть гром­че, и даже ногу под­нял  — топ­нуть. Чтобы уж на­вер­ня­ка.

— Хлеб­ные... кар­точ­ки...  — в тяж­кой муке, со сле­за­ми вы­го­ва­ри­ва­ла баба Дуня.

Серд­це маль­чи­ка об­ли­лось жа­ло­стью и болью. Забыв об­ду­ман­ное, он опу­стил­ся на ко­ле­ни перед кро­ва­тью и стал убеж­дать, мягко, лас­ко­во:

— Вот ваши кар­точ­ки, ба­ба­ня... В синем пла­точ­ке, да? ваши в синем пла­точ­ке? Это ваши, вы об­ро­ни­ли. А я под­нял. Вот ви­ди­те, возь­ми­те,  — на­стой­чи­во по­вто­рял он.  — Все целые, бе­ри­те...

(Б. Еки­мов «Ночь ис­це­ле­ния»)