Учил­ся я и тут хо­ро­шо. Что мне оста­ва­лось?  — затем я сюда и при­е­хал, дру­го­го дела у меня здесь не было, а от­но­сить­ся спу­стя ру­ка­ва к тому, что на меня воз­ла­га­лось, я тогда ещё не умел. Едва ли осме­лил­ся бы я пойти в школу, остань­ся у меня не­вы­учен­ным хоть один урок, по­это­му по всем пред­ме­там, кроме фран­цуз­ско­го, у меня дер­жа­лись пятёрки.

С фран­цуз­ским у меня не ла­ди­лось из-за про­из­но­ше­ния. Я легко за­по­ми­нал слова и обо­ро­ты, быст­ро пе­ре­во­дил, пре­крас­но справ­лял­ся с труд­но­стя­ми пра­во­пи­са­ния, но про­из­но­ше­ние с го­ло­вой вы­да­ва­ло всё моё ан­гар­ское про­ис­хож­де­ние вплоть до по­след­не­го ко­ле­на, где сроду никто не вы­го­ва­ри­вал ино­стран­ных слов, если во­об­ще по­до­зре­вал об их су­ще­ство­ва­нии. Я шпа­рил по-фран­цуз­ски на манер наших де­ре­вен­ских ско­ро­го­во­рок, по­ло­ви­ну зву­ков за не­на­доб­но­стью про­гла­ты­вая, а вто­рую по­ло­ви­ну вы­па­ли­вая ко­рот­ки­ми ла­ю­щи­ми оче­ре­дя­ми. Лидия Ми­хай­лов­на, учи­тель­ни­ца фран­цуз­ско­го, слу­шая меня, бес­силь­но мор­щи­лась и за­кры­ва­ла глаза. Ни­че­го по­доб­но­го она, ко­неч­но, не слы­хи­ва­ла. Снова и снова она по­ка­зы­ва­ла, как про­из­но­сят­ся но­со­вые, со­че­та­ния глас­ных, про­си­ла по­вто­рить  — я те­рял­ся, язык у меня во рту де­ре­ве­нел и не дви­гал­ся. Всё было впу­стую. Но самое страш­ное на­чи­на­лось, когда я при­хо­дил из школы. Там я не­воль­но от­вле­кал­ся, всё время вы­нуж­ден был что-то де­лать, там меня тор­мо­ши­ли ре­бя­та, вме­сте с ними  — хо­чешь не хо­чешь  — при­хо­ди­лось дви­гать­ся, иг­рать, а на уро­ках  — paбо­тать. Но едва я оста­вал­ся один, сразу на­ва­ли­ва­лась тоска  — тоска по дому, по де­рев­не. Ни­ко­гда рань­ше даже на день я не от­лу­чал­ся из семьи и, ко­неч­но, не был готов к тому, чтобы жить среди чужих людей. Так мне было плохо, так горь­ко и по­сты­ло! – хуже вся­кой бо­лез­ни. Хо­те­лось толь­ко од­но­го, меч­та­лось об одном  — домой и домой.

(В. Г. Рас­пу­тин «Уроки фран­цуз­ско­го»)