Марья Ки­ри­лов­на не от­ве­ча­ла ни­че­го. В этих сло­вах ви­де­ла она пре­ди­сло­вие к ожи­да­е­мо­му при­зна­нию.

— Я не то, что вы пред­по­ла­га­е­те,  — про­дол­жал он, по­ту­пя го­ло­ву,  — я не фран­цуз Де­форж, я Дуб­ров­ский.

Марья Ки­ри­лов­на вскрик­ну­ла.

— Не бой­тесь, ради бога, вы не долж­ны бо­ять­ся моего имени. Да, я тот не­счаст­ный, ко­то­ро­го ваш отец лишил куска хлеба, вы­гнал из оте­че­ско­го дома и по­слал гра­бить на боль­ших до­ро­гах. Но вам не на­доб­но меня бо­ять­ся  — ни за себя, ни за него. Всё кон­че­но. Я ему про­стил. По­слу­шай­те, вы спас­ли его. Пер­вый мой кро­ва­вый по­двиг дол­жен был свер­шить­ся над ним. Я ходил около его дома, на­зна­чая, где вспых­нуть по­жа­ру, от­ку­да войти в его спаль­ню, как пре­сечь ему все пути к бег­ству  — в ту ми­ну­ту вы про­шли мимо меня, как не­бес­ное ви­де­ние, и серд­це моё сми­ри­лось. Я понял, что дом, где оби­та­е­те вы, свя­щен, что ни еди­ное су­ще­ство, свя­зан­ное с вами узами крови, не под­ле­жит моему про­кля­тию. Я от­ка­зал­ся от мще­ния, как от безум­ства. Целые дни я бро­дил около садов По­кров­ско­го в на­деж­де уви­деть из­да­ли ваше белое пла­тье. В ваших не­осто­рож­ных про­гул­ках я сле­до­вал за вами, про­кра­ды­ва­ясь от куста к кусту, счаст­ли­вый мыс­лию, что вас охра­няю, что для вас нет опас­но­сти там, где я при­сут­ствую тайно. На­ко­нец слу­чай пред­ста­вил­ся. Я по­се­лил­ся в вашем доме. Эти три не­де­ли были для меня днями сча­стия. Их вос­по­ми­на­ние будет от­ра­дою пе­чаль­ной моей жизни... Се­год­ня я по­лу­чил из­ве­стие, после ко­то­ро­го мне не­воз­мож­но долее здесь оста­вать­ся. Я рас­ста­юсь с вами се­год­ня... сей же час... Но пре­жде я дол­жен был вам от­крыть­ся, чтоб вы не про­кли­на­ли меня, не пре­зи­ра­ли. Ду­май­те ино­гда о Дуб­ров­ском. Знай­те, что он рождён был для иного на­зна­че­ния, что душа его умела вас лю­бить, что ни­ко­гда...

(А. С. Пуш­кин «Дуб­ров­ский»)