Счаст­ли­вая, счаст­ли­вая, не­воз­вра­ти­мая пора дет­ства! Как не лю­бить, не ле­ле­ять вос­по­ми­на­ний о ней? Вос­по­ми­на­ния эти осве­жа­ют, воз­вы­ша­ют мою душу и слу­жат для меня ис­точ­ни­ком луч­ших на­сла­жде­ний.

На­бе­гав­шись до­сы­та, си­дишь, бы­ва­ло, за чай­ным сто­лом, на своём вы­со­ком крес­ли­це; уже позд­но, давно выпил свою чашку мо­ло­ка с са­ха­ром, сон смы­ка­ет глаза, но не тро­га­ешь­ся с места, си­дишь и слу­ша­ешь. И как не слу­шать? Maman го­во­рит с кем-ни­будь, и звуки го­ло­са её так слад­ки, так при­вет­ли­вы. Одни звуки эти так много го­во­рят моему серд­цу! Оту­ма­нен­ны­ми дре­мо­той гла­за­ми я при­сталь­но смот­рю на её лицо, и вдруг она сде­ла­лась вся ма­лень­кая, ма­лень­кая  — лицо её не боль­ше пу­гов­ки; но оно мне всё так же ясно видно: вижу, как она взгля­ну­ла на меня и как улыб­ну­лась. Мне нра­вит­ся ви­деть её такой кро­шеч­ной. Я при­щу­ри­ваю глаза ещё боль­ше, и она де­ла­ет­ся не боль­ше тех маль­чи­ков, ко­то­рые бы­ва­ют в зрач­ках; но я по­ше­ве­лил­ся  — и оча­ро­ва­ние раз­ру­ши­лось; я сужи­ваю глаза, по­во­ра­чи­ва­юсь, вся­че­ски ста­ра­юсь воз­об­но­вить его, но на­прас­но.

Я встаю, с но­га­ми за­би­ра­юсь и уютно укла­ды­ва­юсь на крес­ло.

— Ты опять заснёшь, Ни­ко­лень­ка,  — го­во­рит мне maman,  — ты бы лучше шёл на­верх.

— Я не хочу спать, ма­ма­ша,  — от­ве­тишь ей, и не­яс­ные, но слад­кие грёзы на­пол­ня­ют во­об­ра­же­ние, здо­ро­вый дет­ский сон смы­ка­ет веки, и через ми­ну­ту за­бу­дешь­ся и спишь до тех пор, пока не раз­бу­дят. Чув­ству­ешь, бы­ва­ло, впро­сон­ках, что чья-то неж­ная рука тро­га­ет тебя; по од­но­му при­кос­но­ве­нию узна­ешь её и ещё во сне не­воль­но схва­тишь эту руку и креп­ко, креп­ко прижмёшь её к губам.

(Л. Н. Тол­стой «Дет­ство» )

Счаст­ли­вая, счаст­ли­вая, не­воз­вра­ти­мая пора дет­ства! Как не лю­бить, не ле­ле­ять вос­по­ми­на­ний о ней? Вос­по­ми­на­ния эти осве­жа­ют, воз­вы­ша­ют мою душу и слу­жат для меня ис­точ­ни­ком луч­ших на­сла­жде­ний.

На­бе­гав­шись до­сы­та, си­дишь, бы­ва­ло, за чай­ным сто­лом, на своём вы­со­ком крес­ли­це; уже позд­но, давно выпил свою чашку мо­ло­ка с са­ха­ром, сон смы­ка­ет глаза, но не тро­га­ешь­ся с места, си­дишь и слу­ша­ешь. И как не слу­шать? Maman го­во­рит с кем-ни­будь, и звуки го­ло­са её так слад­ки, так при­вет­ли­вы. Одни звуки эти так много го­во­рят моему серд­цу! Оту­ма­нен­ны­ми дре­мо­той гла­за­ми я при­сталь­но смот­рю на её лицо, и вдруг она сде­ла­лась вся ма­лень­кая, ма­лень­кая  — лицо её не боль­ше пу­гов­ки; но оно мне всё так же ясно видно: вижу, как она взгля­ну­ла на меня и как улыб­ну­лась. Мне нра­вит­ся ви­деть её такой кро­шеч­ной. Я при­щу­ри­ваю глаза ещё боль­ше, и она де­ла­ет­ся не боль­ше тех маль­чи­ков, ко­то­рые бы­ва­ют в зрач­ках; но я по­ше­ве­лил­ся  — и оча­ро­ва­ние раз­ру­ши­лось; я сужи­ваю глаза, по­во­ра­чи­ва­юсь, вся­че­ски ста­ра­юсь воз­об­но­вить его, но на­прас­но.

Я встаю, с но­га­ми за­би­ра­юсь и уютно укла­ды­ва­юсь на крес­ло.

— Ты опять заснёшь, Ни­ко­лень­ка,  — го­во­рит мне maman,  — ты бы лучше шёл на­верх.

— Я не хочу спать, ма­ма­ша,  — от­ве­тишь ей, и не­яс­ные, но слад­кие грёзы на­пол­ня­ют во­об­ра­же­ние, здо­ро­вый дет­ский сон смы­ка­ет веки, и через ми­ну­ту за­бу­дешь­ся и спишь до тех пор, пока не раз­бу­дят. Чув­ству­ешь, бы­ва­ло, впро­сон­ках, что чья-то неж­ная рука тро­га­ет тебя; по од­но­му при­кос­но­ве­нию узна­ешь её и ещё во сне не­воль­но схва­тишь эту руку и креп­ко, креп­ко прижмёшь её к губам.

(Л. Н. Тол­стой «Дет­ство» )

Счаст­ли­вая, счаст­ли­вая, не­воз­вра­ти­мая пора дет­ства! Как не лю­бить, не ле­ле­ять вос­по­ми­на­ний о ней? Вос­по­ми­на­ния эти осве­жа­ют, воз­вы­ша­ют мою душу и слу­жат для меня ис­точ­ни­ком луч­ших на­сла­жде­ний.

На­бе­гав­шись до­сы­та, си­дишь, бы­ва­ло, за чай­ным сто­лом, на своём вы­со­ком крес­ли­це; уже позд­но, давно выпил свою чашку мо­ло­ка с са­ха­ром, сон смы­ка­ет глаза, но не тро­га­ешь­ся с места, си­дишь и слу­ша­ешь. И как не слу­шать? Maman го­во­рит с кем-ни­будь, и звуки го­ло­са её так слад­ки, так при­вет­ли­вы. Одни звуки эти так много го­во­рят моему серд­цу! Оту­ма­нен­ны­ми дре­мо­той гла­за­ми я при­сталь­но смот­рю на её лицо, и вдруг она сде­ла­лась вся ма­лень­кая, ма­лень­кая  — лицо её не боль­ше пу­гов­ки; но оно мне всё так же ясно видно: вижу, как она взгля­ну­ла на меня и как улыб­ну­лась. Мне нра­вит­ся ви­деть её такой кро­шеч­ной. Я при­щу­ри­ваю глаза ещё боль­ше, и она де­ла­ет­ся не боль­ше тех маль­чи­ков, ко­то­рые бы­ва­ют в зрач­ках; но я по­ше­ве­лил­ся  — и оча­ро­ва­ние раз­ру­ши­лось; я сужи­ваю глаза, по­во­ра­чи­ва­юсь, вся­че­ски ста­ра­юсь воз­об­но­вить его, но на­прас­но.

Я встаю, с но­га­ми за­би­ра­юсь и уютно укла­ды­ва­юсь на крес­ло.

— Ты опять заснёшь, Ни­ко­лень­ка,  — го­во­рит мне maman,  — ты бы лучше шёл на­верх.

— Я не хочу спать, ма­ма­ша,  — от­ве­тишь ей, и не­яс­ные, но слад­кие грёзы на­пол­ня­ют во­об­ра­же­ние, здо­ро­вый дет­ский сон смы­ка­ет веки, и через ми­ну­ту за­бу­дешь­ся и спишь до тех пор, пока не раз­бу­дят. Чув­ству­ешь, бы­ва­ло, впро­сон­ках, что чья-то неж­ная рука тро­га­ет тебя; по од­но­му при­кос­но­ве­нию узна­ешь её и ещё во сне не­воль­но схва­тишь эту руку и креп­ко, креп­ко прижмёшь её к губам.

(Л. Н. Тол­стой «Дет­ство» )