Труд­но ска­зать, как ре­ши­лась мать от­пу­стить меня в район (рай­центр у нас на­зы­ва­ли рай­о­ном). Жили мы без отца, жили со­всем плохо, и она, видно, рас­су­ди­ла, что хуже уже не будет  — не­ку­да. Учил­ся я хо­ро­шо, в школу ходил с удо­воль­стви­ем и в де­рев­не при­зна­вал­ся за гра­мо­тея: писал за ста­рух и читал пись­ма, пе­ре­брал все книж­ки, ко­то­рые ока­за­лись в нашей не­ка­зи­стой биб­лио­те­ке, и по ве­че­рам рас­ска­зы­вал из них ре­бя­там вся­кие ис­то­рии, боль­ше того до­бав­ляя от себя. Но осо­бен­но в меня ве­ри­ли, когда дело ка­са­лось об­ли­га­ций. Их за войну у людей ско­пи­лось много, таб­ли­цы вы­иг­ры­шей при­хо­ди­ли часто, и тогда об­ли­га­ции несли ко мне. Счи­та­лось, что у меня счаст­ли­вый глаз. Вы­иг­ры­ши и прав­да слу­ча­лись, чаще всего мел­кие, но кол­хоз­ник в те годы рад был любой ко­пей­ке, а тут из моих рук сва­ли­ва­лась и со­всем не­ча­ян­ная удача. Ра­дость от нее не­воль­но пе­ре­па­да­ла и мне. Меня вы­де­ля­ли из де­ре­вен­ской ре­бят­ни, даже под­карм­ли­ва­ли; од­на­ж­ды дядя Илья, в общем-то ску­пой, при­жи­ми­стый ста­рик, вы­иг­рав че­ты­ре­ста руб­лей, сго­ря­ча на­греб мне ведро кар­тош­ки  — под весну это было не­ма­лое бо­гат­ство.

И все по­то­му же, что я раз­би­рал­ся в но­ме­рах об­ли­га­ций, ма­те­ри го­во­ри­ли:

— Баш­ко­ви­тый у тебя па­рень рас­тет... Ты это... давай учи его. Гра­мо­та зря не про­па­дет.

И мать, на­пе­ре­кор всем не­сча­стьям, со­бра­ла меня, хотя до того никто из нашей де­рев­ни в рай­о­не не учил­ся. Я был пер­вый. Да я и не по­ни­мал как сле­ду­ет, что мне пред­сто­ит, какие ис­пы­та­ния ждут меня, го­луб­чи­ка, на новом месте.

Учил­ся я и тут хо­ро­шо. Что мне оста­ва­лось? Затем я сюда и при­е­хал, дру­го­го дела у меня здесь не было, а от­но­сить­ся спу­стя ру­ка­ва к тому, что на меня воз­ла­га­лось, я тогда еще не умел. Едва ли осме­лил­ся бы я пойти в школу, остань­ся у меня не­вы­учен­ным хоть один урок, по­это­му по всем пред­ме­там, кроме фран­цуз­ско­го, у меня дер­жа­лись пя­тер­ки.

С фран­цуз­ским у меня не ла­ди­лось из-за про­из­но­ше­ния. Я легко за­по­ми­нал слова и обо­ро­ты, быст­ро пе­ре­во­дил, пре­крас­но справ­лял­ся с труд­но­стя­ми пра­во­пи­са­ния, но про­из­но­ше­ние с го­ло­вой вы­да­ва­ло все мое ан­гар­ское про­ис­хож­де­ние, вплоть до по­след­не­го ко­ле­на, где никто сроду не вы­го­ва­ри­вал ино­стран­ных слов, если во­об­ще по­до­зре­вал об их су­ще­ство­ва­нии.

(В. Рас­пу­тин «Уроки фран­цуз­ско­го»)

Труд­но ска­зать, как ре­ши­лась мать от­пу­стить меня в район (рай­центр у нас на­зы­ва­ли рай­о­ном). Жили мы без отца, жили со­всем плохо, и она, видно, рас­су­ди­ла, что хуже уже не будет  — не­ку­да. Учил­ся я хо­ро­шо, в школу ходил с удо­воль­стви­ем и в де­рев­не при­зна­вал­ся за гра­мо­тея: писал за ста­рух и читал пись­ма, пе­ре­брал все книж­ки, ко­то­рые ока­за­лись в нашей не­ка­зи­стой биб­лио­те­ке, и по ве­че­рам рас­ска­зы­вал из них ре­бя­там вся­кие ис­то­рии, боль­ше того до­бав­ляя от себя. Но осо­бен­но в меня ве­ри­ли, когда дело ка­са­лось об­ли­га­ций. Их за войну у людей ско­пи­лось много, таб­ли­цы вы­иг­ры­шей при­хо­ди­ли часто, и тогда об­ли­га­ции несли ко мне. Счи­та­лось, что у меня счаст­ли­вый глаз. Вы­иг­ры­ши и прав­да слу­ча­лись, чаще всего мел­кие, но кол­хоз­ник в те годы рад был любой ко­пей­ке, а тут из моих рук сва­ли­ва­лась и со­всем не­ча­ян­ная удача. Ра­дость от нее не­воль­но пе­ре­па­да­ла и мне. Меня вы­де­ля­ли из де­ре­вен­ской ре­бят­ни, даже под­карм­ли­ва­ли; од­на­ж­ды дядя Илья, в общем-то ску­пой, при­жи­ми­стый ста­рик, вы­иг­рав че­ты­ре­ста руб­лей, сго­ря­ча на­греб мне ведро кар­тош­ки  — под весну это было не­ма­лое бо­гат­ство.

И все по­то­му же, что я раз­би­рал­ся в но­ме­рах об­ли­га­ций, ма­те­ри го­во­ри­ли:

— Баш­ко­ви­тый у тебя па­рень рас­тет... Ты это... давай учи его. Гра­мо­та зря не про­па­дет.

И мать, на­пе­ре­кор всем не­сча­стьям, со­бра­ла меня, хотя до того никто из нашей де­рев­ни в рай­о­не не учил­ся. Я был пер­вый. Да я и не по­ни­мал как сле­ду­ет, что мне пред­сто­ит, какие ис­пы­та­ния ждут меня, го­луб­чи­ка, на новом месте.

Учил­ся я и тут хо­ро­шо. Что мне оста­ва­лось? Затем я сюда и при­е­хал, дру­го­го дела у меня здесь не было, а от­но­сить­ся спу­стя ру­ка­ва к тому, что на меня воз­ла­га­лось, я тогда еще не умел. Едва ли осме­лил­ся бы я пойти в школу, остань­ся у меня не­вы­учен­ным хоть один урок, по­это­му по всем пред­ме­там, кроме фран­цуз­ско­го, у меня дер­жа­лись пя­тер­ки.

С фран­цуз­ским у меня не ла­ди­лось из-за про­из­но­ше­ния. Я легко за­по­ми­нал слова и обо­ро­ты, быст­ро пе­ре­во­дил, пре­крас­но справ­лял­ся с труд­но­стя­ми пра­во­пи­са­ния, но про­из­но­ше­ние с го­ло­вой вы­да­ва­ло все мое ан­гар­ское про­ис­хож­де­ние, вплоть до по­след­не­го ко­ле­на, где никто сроду не вы­го­ва­ри­вал ино­стран­ных слов, если во­об­ще по­до­зре­вал об их су­ще­ство­ва­нии.

(В. Рас­пу­тин «Уроки фран­цуз­ско­го»)

Труд­но ска­зать, как ре­ши­лась мать от­пу­стить меня в район (рай­центр у нас на­зы­ва­ли рай­о­ном). Жили мы без отца, жили со­всем плохо, и она, видно, рас­су­ди­ла, что хуже уже не будет  — не­ку­да. Учил­ся я хо­ро­шо, в школу ходил с удо­воль­стви­ем и в де­рев­не при­зна­вал­ся за гра­мо­тея: писал за ста­рух и читал пись­ма, пе­ре­брал все книж­ки, ко­то­рые ока­за­лись в нашей не­ка­зи­стой биб­лио­те­ке, и по ве­че­рам рас­ска­зы­вал из них ре­бя­там вся­кие ис­то­рии, боль­ше того до­бав­ляя от себя. Но осо­бен­но в меня ве­ри­ли, когда дело ка­са­лось об­ли­га­ций. Их за войну у людей ско­пи­лось много, таб­ли­цы вы­иг­ры­шей при­хо­ди­ли часто, и тогда об­ли­га­ции несли ко мне. Счи­та­лось, что у меня счаст­ли­вый глаз. Вы­иг­ры­ши и прав­да слу­ча­лись, чаще всего мел­кие, но кол­хоз­ник в те годы рад был любой ко­пей­ке, а тут из моих рук сва­ли­ва­лась и со­всем не­ча­ян­ная удача. Ра­дость от нее не­воль­но пе­ре­па­да­ла и мне. Меня вы­де­ля­ли из де­ре­вен­ской ре­бят­ни, даже под­карм­ли­ва­ли; од­на­ж­ды дядя Илья, в общем-то ску­пой, при­жи­ми­стый ста­рик, вы­иг­рав че­ты­ре­ста руб­лей, сго­ря­ча на­греб мне ведро кар­тош­ки  — под весну это было не­ма­лое бо­гат­ство.

И все по­то­му же, что я раз­би­рал­ся в но­ме­рах об­ли­га­ций, ма­те­ри го­во­ри­ли:

— Баш­ко­ви­тый у тебя па­рень рас­тет... Ты это... давай учи его. Гра­мо­та зря не про­па­дет.

И мать, на­пе­ре­кор всем не­сча­стьям, со­бра­ла меня, хотя до того никто из нашей де­рев­ни в рай­о­не не учил­ся. Я был пер­вый. Да я и не по­ни­мал как сле­ду­ет, что мне пред­сто­ит, какие ис­пы­та­ния ждут меня, го­луб­чи­ка, на новом месте.

Учил­ся я и тут хо­ро­шо. Что мне оста­ва­лось? Затем я сюда и при­е­хал, дру­го­го дела у меня здесь не было, а от­но­сить­ся спу­стя ру­ка­ва к тому, что на меня воз­ла­га­лось, я тогда еще не умел. Едва ли осме­лил­ся бы я пойти в школу, остань­ся у меня не­вы­учен­ным хоть один урок, по­это­му по всем пред­ме­там, кроме фран­цуз­ско­го, у меня дер­жа­лись пя­тер­ки.

С фран­цуз­ским у меня не ла­ди­лось из-за про­из­но­ше­ния. Я легко за­по­ми­нал слова и обо­ро­ты, быст­ро пе­ре­во­дил, пре­крас­но справ­лял­ся с труд­но­стя­ми пра­во­пи­са­ния, но про­из­но­ше­ние с го­ло­вой вы­да­ва­ло все мое ан­гар­ское про­ис­хож­де­ние, вплоть до по­след­не­го ко­ле­на, где никто сроду не вы­го­ва­ри­вал ино­стран­ных слов, если во­об­ще по­до­зре­вал об их су­ще­ство­ва­нии.

(В. Рас­пу­тин «Уроки фран­цуз­ско­го»)