Гриша по­до­ждал, по­слу­шал ров­ное ба­буш­ки­но ды­ха­ние, под­нял­ся. Его бил озноб. Какой-то холод про­ни­зы­вал до ко­стей. И нель­зя было со­греть­ся. Печка была еще тепла. Он сидел у печки и пла­кал. Слезы ка­ти­лись и ка­ти­лись. Они шли от серд­ца, по­то­му что серд­це бо­ле­ло и ныло, жалея бабу Дуню и кого-то еще... Он не спал, но на­хо­дил­ся в стран­ном за­бы­тьи, слов­но в годах да­ле­ких, иных, и в жизни чужой, и ви­де­лось ему там, в этой жизни, такое горь­кое, такая беда и пе­чаль, что он не мог не пла­кать. И он пла­кал, вы­ти­рая слезы ку­ла­ком. Но как толь­ко баба Дуня за­го­во­ри­ла, он забыл обо всем. Ясной стала го­ло­ва, и ушла из тела дрожь. К бабе Дуне он по­до­шел во­вре­мя.

— До­ку­мент есть, есть до­ку­мент... вот он...  — дро­жа­щим го­ло­сом го­во­ри­ла она.  — К мужу в гос­пи­таль про­би­ра­юсь. А ночь на дворе. Пу­сти­те пе­ре­но­че­вать.

Гриша слов­но уви­дел тем­ную улицу и жен­щи­ну во тьме и рас­пах­нул ей нав­стре­чу дверь.

— Ко­неч­но, пу­стим. Про­хо­ди­те, по­жа­луй­ста. Про­хо­ди­те. Не нужен ваш до­ку­мент.

— До­ку­мент есть!  — вы­крик­ну­ла баба Дуня.

Гриша понял, что надо брать до­ку­мент.

— Хо­ро­шо, да­вай­те. Так... Ясно. Очень хо­ро­ший до­ку­мент. Пра­виль­ный. С фо­то­кар­точ­кой, с пе­ча­тью.

— Пра­виль­ный...  — об­лег­чен­но вздох­ну­ла баба Дуня.

— Все схо­дит­ся. Про­хо­ди­те.

— Мне бы на полу. Лишь до утра. Пе­ре­ждать.

— Ни­ка­ко­го пола. Вот кро­вать. Спите спо­кой­но. Спите. Спите. На бочок и спите.

Баба Дуня по­слуш­но по­вер­ну­лась на пра­вый бок, по­ло­жи­ла под го­ло­ву ла­до­шку и за­сну­ла. Те­перь уже до утра. Гриша по­си­дел над ней, под­нял­ся, по­ту­шил в кухне свет. Ко­со­бо­кая луна, опус­ка­ясь, гля­де­ла в окно. Белел снег, по­свер­ки­вая жи­вы­ми ис­кра­ми. Гриша лег в по­стель, пред­вку­шая, как зав­тра рас­ска­жет ба­буш­ке и как они вме­сте... Но вдруг обо­жгло его ясной мыс­лью: нель­зя го­во­рить. Он от­чет­ли­во понял  — ни слова, ни даже на­ме­ка. Это долж­но остать­ся и уме­реть в нем. Нужно де­лать и мол­чать. Зав­траш­нюю ночь и ту, что будет за ней. Нужно де­лать и мол­чать. И при­дет ис­це­ле­ние.

(Б. Еки­мов «Ночь ис­це­ле­ния»)

Гриша по­до­ждал, по­слу­шал ров­ное ба­буш­ки­но ды­ха­ние, под­нял­ся. Его бил озноб. Какой-то холод про­ни­зы­вал до ко­стей. И нель­зя было со­греть­ся. Печка была еще тепла. Он сидел у печки и пла­кал. Слезы ка­ти­лись и ка­ти­лись. Они шли от серд­ца, по­то­му что серд­це бо­ле­ло и ныло, жалея бабу Дуню и кого-то еще... Он не спал, но на­хо­дил­ся в стран­ном за­бы­тьи, слов­но в годах да­ле­ких, иных, и в жизни чужой, и ви­де­лось ему там, в этой жизни, такое горь­кое, такая беда и пе­чаль, что он не мог не пла­кать. И он пла­кал, вы­ти­рая слезы ку­ла­ком. Но как толь­ко баба Дуня за­го­во­ри­ла, он забыл обо всем. Ясной стала го­ло­ва, и ушла из тела дрожь. К бабе Дуне он по­до­шел во­вре­мя.

— До­ку­мент есть, есть до­ку­мент... вот он...  — дро­жа­щим го­ло­сом го­во­ри­ла она.  — К мужу в гос­пи­таль про­би­ра­юсь. А ночь на дворе. Пу­сти­те пе­ре­но­че­вать.

Гриша слов­но уви­дел тем­ную улицу и жен­щи­ну во тьме и рас­пах­нул ей нав­стре­чу дверь.

— Ко­неч­но, пу­стим. Про­хо­ди­те, по­жа­луй­ста. Про­хо­ди­те. Не нужен ваш до­ку­мент.

— До­ку­мент есть!  — вы­крик­ну­ла баба Дуня.

Гриша понял, что надо брать до­ку­мент.

— Хо­ро­шо, да­вай­те. Так... Ясно. Очень хо­ро­ший до­ку­мент. Пра­виль­ный. С фо­то­кар­точ­кой, с пе­ча­тью.

— Пра­виль­ный...  — об­лег­чен­но вздох­ну­ла баба Дуня.

— Все схо­дит­ся. Про­хо­ди­те.

— Мне бы на полу. Лишь до утра. Пе­ре­ждать.

— Ни­ка­ко­го пола. Вот кро­вать. Спите спо­кой­но. Спите. Спите. На бочок и спите.

Баба Дуня по­слуш­но по­вер­ну­лась на пра­вый бок, по­ло­жи­ла под го­ло­ву ла­до­шку и за­сну­ла. Те­перь уже до утра. Гриша по­си­дел над ней, под­нял­ся, по­ту­шил в кухне свет. Ко­со­бо­кая луна, опус­ка­ясь, гля­де­ла в окно. Белел снег, по­свер­ки­вая жи­вы­ми ис­кра­ми. Гриша лег в по­стель, пред­вку­шая, как зав­тра рас­ска­жет ба­буш­ке и как они вме­сте... Но вдруг обо­жгло его ясной мыс­лью: нель­зя го­во­рить. Он от­чет­ли­во понял  — ни слова, ни даже на­ме­ка. Это долж­но остать­ся и уме­реть в нем. Нужно де­лать и мол­чать. Зав­траш­нюю ночь и ту, что будет за ней. Нужно де­лать и мол­чать. И при­дет ис­це­ле­ние.

(Б. Еки­мов «Ночь ис­це­ле­ния»)

Гриша по­до­ждал, по­слу­шал ров­ное ба­буш­ки­но ды­ха­ние, под­нял­ся. Его бил озноб. Какой-то холод про­ни­зы­вал до ко­стей. И нель­зя было со­греть­ся. Печка была еще тепла. Он сидел у печки и пла­кал. Слезы ка­ти­лись и ка­ти­лись. Они шли от серд­ца, по­то­му что серд­це бо­ле­ло и ныло, жалея бабу Дуню и кого-то еще... Он не спал, но на­хо­дил­ся в стран­ном за­бы­тьи, слов­но в годах да­ле­ких, иных, и в жизни чужой, и ви­де­лось ему там, в этой жизни, такое горь­кое, такая беда и пе­чаль, что он не мог не пла­кать. И он пла­кал, вы­ти­рая слезы ку­ла­ком. Но как толь­ко баба Дуня за­го­во­ри­ла, он забыл обо всем. Ясной стала го­ло­ва, и ушла из тела дрожь. К бабе Дуне он по­до­шел во­вре­мя.

— До­ку­мент есть, есть до­ку­мент... вот он...  — дро­жа­щим го­ло­сом го­во­ри­ла она.  — К мужу в гос­пи­таль про­би­ра­юсь. А ночь на дворе. Пу­сти­те пе­ре­но­че­вать.

Гриша слов­но уви­дел тем­ную улицу и жен­щи­ну во тьме и рас­пах­нул ей нав­стре­чу дверь.

— Ко­неч­но, пу­стим. Про­хо­ди­те, по­жа­луй­ста. Про­хо­ди­те. Не нужен ваш до­ку­мент.

— До­ку­мент есть!  — вы­крик­ну­ла баба Дуня.

Гриша понял, что надо брать до­ку­мент.

— Хо­ро­шо, да­вай­те. Так... Ясно. Очень хо­ро­ший до­ку­мент. Пра­виль­ный. С фо­то­кар­точ­кой, с пе­ча­тью.

— Пра­виль­ный...  — об­лег­чен­но вздох­ну­ла баба Дуня.

— Все схо­дит­ся. Про­хо­ди­те.

— Мне бы на полу. Лишь до утра. Пе­ре­ждать.

— Ни­ка­ко­го пола. Вот кро­вать. Спите спо­кой­но. Спите. Спите. На бочок и спите.

Баба Дуня по­слуш­но по­вер­ну­лась на пра­вый бок, по­ло­жи­ла под го­ло­ву ла­до­шку и за­сну­ла. Те­перь уже до утра. Гриша по­си­дел над ней, под­нял­ся, по­ту­шил в кухне свет. Ко­со­бо­кая луна, опус­ка­ясь, гля­де­ла в окно. Белел снег, по­свер­ки­вая жи­вы­ми ис­кра­ми. Гриша лег в по­стель, пред­вку­шая, как зав­тра рас­ска­жет ба­буш­ке и как они вме­сте... Но вдруг обо­жгло его ясной мыс­лью: нель­зя го­во­рить. Он от­чет­ли­во понял  — ни слова, ни даже на­ме­ка. Это долж­но остать­ся и уме­реть в нем. Нужно де­лать и мол­чать. Зав­траш­нюю ночь и ту, что будет за ней. Нужно де­лать и мол­чать. И при­дет ис­це­ле­ние.

(Б. Еки­мов «Ночь ис­це­ле­ния»)