Сын и дочь свили гнез­до в го­ро­де и на­ез­жа­ли редко  — хо­ро­шо, коли раз в год. Баба Дуня у них го­сти­ла не чаще и обы­ден­кою ве­че­ром воз­вра­ща­лась к дому. С одной сто­ро­ны, за хату бо­я­лась: какое ни есть, а хо­зяй­ство, с дру­гой...

Вто­рая при­чи­на была по­важ­нее: с не­ко­то­рых пор спала баба Дуня тре­вож­но, раз­го­ва­ри­ва­ла, а то и кри­ча­ла во сне. В своей хате, дома, шуми хоть на весь белый свет. Кто услы­шит! А вот в го­стях.. Толь­ко уля­гут­ся и за­снут, как за­бор­мо­чет баба Дуня, в голос за­го­во­рит, кого-то убеж­да­ет, про­сит так яв­ствен­но в ноч­ной ти­ши­не, а потом за­кри­чит: «Люди доб­рые! Спа­си­те!!» Ко­неч­но, все про­сы­па­ют­ся  — и к бабе Дуне. А это сон у нее такой тре­вож­ный. По­го­во­рят, по­успо­ка­и­ва­ют, ва­ле­рьян­ки дадут и разой­дут­ся. А через час то же самое: «Про­сти­те Хри­ста ради! Про­сти­те!!» И снова квар­ти­ра дыбом. Ко­неч­но, все по­ни­ма­ли, что ви­но­ва­та ста­рость и не­слад­кая жизнь, какую баба Дуня про­ве­ла. С вой­ной и го­ло­дом. По­ни­мать по­ни­ма­ли, но от этого было не легче.

При­ез­жа­ла баба Дуня  — и взрос­лые, счи­тай, ночь на­про­лет не спали. Хо­ро­ше­го мало. Во­ди­ли ее к вра­чам. Те про­пи­сы­ва­ли ле­кар­ства. Ни­че­го не по­мо­га­ло. И стала баба Дуня ез­дить к детям все реже и реже, а потом лишь обы­ден­кою: про­тря­сет­ся два часа в ав­то­бу­се, спро­сит про здо­ро­вье и назад. И к ней, в ро­ди­тель­ский дом, при­ез­жа­ли лишь в от­пуск, по лету. Но вот вну­чек Гриша, в годы войдя, стал ез­дить чаще: на зим­ние ка­ни­ку­лы, на Ок­тябрь­ские празд­ни­ки да Май­ские.

Он зимой и летом ры­ба­чил в Дону, грибы со­би­рал, ка­тал­ся на конь­ках да лыжах, дру­жил с улич­ны­ми ре­бя­та­ми,  — сло­вом, не ску­чал. Баба Дуня ра­до­ва­лась.

(Б. Еки­мов «Ночь ис­це­ле­ния»)