Анна Фе­до­тов­на при­кры­ла сле­пые глаза, за­та­и­ла ды­ха­ние, на­пря­жен­но при-слу­ша­лась, но душа ее мол­ча­ла, и голос сына более не зву­чал в ней.

Ра­з­умом Анна Фе­до­тов­на еще по­ни­ма­ла, что па­мять нель­зя украсть, но то  — разум, а то  — дей­стви­тель­ность, и в этой дей­стви­тель­но­сти од­но­вре­мен­но с ис­чез­но­ве­ни­ем писем сына и его друга ис­чез­ли и их го­ло­са. Они более не зву­ча­ли в ней, как ни на­пря­га­ла она свою па­мять, как ни при­слу­ши­ва­лась, как ни умо­ля­ла сжа­лить­ся над нею и поз­во­лить еще хотя бы разо­чек, один-един­ствен­ный раз услы­шать род­ной голос.

Но было глухо и пусто. Нет, пись­ма, поль­зу­ясь ее сле­по­той, вы­ну­ли не из шка­тул­ки  — их вы­ну­ли из ее души, и те­перь ослеп­ла и оглох­ла не толь­ко она, но и ее душа.

— Гос­по­ди...

И вдруг от­чет­ли­во и гром­ко за­зву­чал голос. Не сына, дру­гой: офи­ци­аль­ный, сухой, без ин­то­на­ций, тепла и гру­сти, не го­во­рив­ший, а до­кла­ды­ва­ю­щий:

— ...уве­дом­ля­ем, что ваш сын ря­до­вой Си­лан­тьев Игорь Ива­но­вич пал смер­тью храб­рых во­сем­на­дца­то­го де­каб­ря одна ты­ся­ча де­вять­сот сорок пер­во­го года в бою под де­рев­ней Ра­ки­тов­ка Клин­ско­го рай­о­на Мос­ков­ской об­ла­сти.

«Нет! Нет! Нет! Не надо! Не хочу»,  — без­звуч­но кри­ча­ла она, но голос про­дол­жал все на­рас­тать и на­рас­тать в ней, за­глу­шая ее соб­ствен­ные бес­по­мощ­ные слова: «...что ваш сын ря­до­вой Си­лан­тьев Игорь Ива­но­вич пал смер­тью храб­рых... что ваш сын Игорь пал... и голос уже гре­мел в ней, а по мор­щи­ни­стым щекам без пе­ре­ры­ва, точно стре­мясь на­вер­стать упу­щен­ное, текли слезы.

И даже когда она умер­ла и пе­ре­ста­ла ощу­щать все живое, голос еще долго, очень долго зву­чал в ее без­ды­хан­ном теле, а слезы все мед­лен­нее и мед­лен­нее текли по щекам. Офи­ци­аль­ный хо­лод­ный голос смер­ти и бес­по­мощ­ные теп­лые слезы ма­те­ри.

(Б. Ва­си­льев «Экс­по­нат №»)